Мальчишки

Луга от деревни тянутся нескончаемо. Когда набегает упругий ветер, кажется, что они растекаются зелеными волнами. Жарко шуршат кузнечики, будто кто-то невидимый жует тонкую прозрачную бумагу. Захватывает дух, колотится сердце, хочется кричать, мчаться, раздирая об острую траву ноги, чувствуя, как солнце скачет по лицу и крепко пахнет сухим деревом.

В низкой роще садятся на прохладную землю и отдыхают. Лизка разглядывает пальцы на руке, поет как-то непонятно, растягивая губы, — песня без слов.

— Айдате ночью в луга. Мне мать сказывала, там по ночам ктой-то ходит, черный, лохматый и все-то птицей кричит, зазывает. Страху-то. — Ванька свертывает губы трубочкой и издает пронзительный свист.

— Брось врать. Зубы выпадут, — тянет Сонька.

— У тебя у самой выпадут. Я говорю, ходит и орет то волком, то птицей. Ох, и страху. Я слыхал… Айдате ночью… — Он вдруг заливается мелким смехом и крутит головой. — Где вам… Страху ужасть натерпитесь.

— Зубы выпадут… У Петьки пастуха все до одного повыпадали.

А Лизка и не слушает вовсе, поет, положив голову на руки, и глядит непонятно куда. Где-то далеко охает паровоз, и роща вздрагивает.

— Мой папаня поехал. Наверняка привезет мне гостинцев. Он у меня и в Ливерпул ездил, столько навез. Стола не хватило.

— Куда? — чуть ли не визжит Сонька.

— В Ливерпул… Страна такая. Негры по улицам ходют…

— Вань, а, Вань?

— Чего?

— Зубы выпадут…

Лизка закрывает глаза, слушает, как Ванька сердито сопит и врет так складно и хорошо, а кругом солнца много и птицы звенят, словно монеты клюют.

Лизка вспоминает.

Света в избе не было, только луна синей длинной струей падала в окна, проливалась на постель, и Лизке хотелось пощупать рукой синий дым. Тянулась она горячими пальцами, гладила, и чудилось ей, что уходит она по этой синей тропе через окно, и платье у нее до полу, и в волосах голубая лента. Потом вдруг тропа раскололась и рассыпалась искрами. Черная лохматая тень пошла прямо на Лизку. Она закричала, но себя не услышала. Кто-то большой был в комнате, его качало, бросало от стенки к стенке, и он, цепляясь громадными руками за стулья, падал, шумно дышал и орал нехорошим страшным голосом: «По сте-пии… По стее-пии».

— Мама, — всхлипнула Лизка от жути и накрыла голову одеялом.

Потом стало тихо. Мать сказала:

— Житья нету из-за тебя… Храпишь, ирод. Надрызгался, спасу нет. Тьфу!

Лизка видела, как мать перекрестилась в угол и, вздохнув, улеглась рядом с тем, большим и черным, — рядом с отцом.

А утром, когда Лизка проснулась, мать долго вглядывалась в нее, для чего-то поворачивала лицо к свету, опять крестилась в угол, закусив платок, плакала.

Лизка вырвалась и, весело загребая ногами пыль, побежала к озеру.

На шатком мостике, где завсегда стирали белье и чистили кастрюли, сидел Ванька, опустив ноги в воду, и ловил рыбу.

— Не тарахти… — зашептал он, — чего с самого ранья воду мутить. Ступай отседова…

Лизка разделась и зашлепала по зеленой воде, смеясь от холода, от солнца, окатила Ваньку с ладони и поплыла.

Любила Лизка это тихое озеро, с темным дном, где, будто русалочьи волосы, вились водоросли, любила заплывать далеко к желтым кувшинкам, вылезать на другой, луговой берег и лежать в траве, следя за рассыпающимися облаками.

Когда Лизка приплыла назад, Ванька перематывал удочки и грозился:

— Выдеру крапивой, то-то будешь мешать. У Архиповны крапива, как соль, волдырястая… Вот поревешь.

Но Лизка знала напрасные Ванькины угрозы. Она вскарабкалась на тополь, что стоял у самого озера, уронив к воде тугие ветви, словно разглядывая свое могучее отражение, словно гладил его листьями и всегда удивлялся себе. Лизка села на сук и показала Ваньке язык.

— Прыгай. Чего не прыгаешь?

Ванька боялся тополя. Как-то он тоже забрался наверх, глянул вниз и обмер — Петька на траве валяется, ухватив руками живот, и хохочет:

— Штаны-то… штаны-то лопнули. Ой, Вань, где ты их порвал? Все наружу.

А у Ваньки руки тряслись, в глазах черно было. Так и спустился назад, поддерживая трусы, красный и злой…

— Прыгай! — снова кричит он Лизке. — Чего, страшно? Ага…

Лизка смеется, раскачивается на суку и нарочно медлит.

— Вань, а помнишь трусы… Ой! — И точно сорвавшись, летит в воду, а вынырнув, рассыпается смехом и Ванька, в который уже раз перематывает удочки и ковыряет ботинком землю.

Но когда она встала перед ним, маленькая, с острыми плечиками, еще отдуваясь от воды, Ванька вскрикнул и проговорил почти шепотом:

— Косая… Чтой-то, а? Ты куда глядишь?.. Косая! — И убежал, волоча за собой удочки.

Лизка долго сидела у озера, думая — что такое с Ванькой, потом вдруг увидала себя в воде, зажала руками лицо, снова глянула, широко, просяще и, вскочив, помчалась к дому, на ходу натягивая платьице и всхлипывая:

— Косая… Косая…

Озеро стояло за ее спиной тихое, круглое, покачивая желтые кувшинки.

С тех пор Лизка не купалась в этом озере, ей казалось, что в нем навсегда осталось чужое отражение ее лица с того солнечного утра…

На деревне прозвали ее Косюкой.