МакКультура

Свой последний роман «The Pulp» (в русском переводе «Макулатура», а буквально «пульпа») американец Чарльз Буковски посвятил «плохой литературе» («bad writing», буквально «плохому письму»). Вспоминается советский классик Валентин Катаев, который почти тридцать лет назад, в конце шестидесятых, изобрел для «плохого письма» особый термин мовизм. При желании можно увидеть в этом и некую закономерность: признанные авторы на склоне лет программно заявляют о приверженности чему-то плохому.

Впрочем, ничего общего между этими «мовистами», конечно же, нет. Катаев, всю жизнь выпекавший традиционные «сюжетные» романы, имел тогда в виду прежде всего возможность не стеснять себя каноническими жанровыми формами, а писать бесструктурно и импрессионистично. Результатом стали несколько развернутых автобиографических эссе, стилистически тщательно выстроенных и отшлифованных. Заведомо «плохим» (с точки зрени официоза) было в них нарушение принятых на тот момент стандартов «правильной» прозы. Публикуя Катаева-«мовиста», оппозиционный «Новый мир» конца 60-х отвоевывал очередной рубеж в борьбе с заштампованным соцреализмом, либеральная интеллигенция получала новое (обманчивое) подтверждение того, что «оттепель» продолжается, а простой читатель обнаруживал, что и так, оказывается, тоже «зя!».

Другое дело Буковски. Автор со скандальной репутацией, никогда не почитавший жанровые и эстетические стандарты (читатель «ИЛ» уже знает об этом из подборки рассказов в № 8, 1995), «под занавес» написал нечто выдержанное в каноне традиционного для американской бульварной литературы черного криминального романа. Стилистика же «плохого» запретного, провоцирующего, эпатирующего была присуща Буковски всегда, и в этом отношении «Макулатура» вполне вписывается в общий контекст его прозы.

Но есть еще и поляк Тадеуш Конвицкий, который за два года до Буковски в 1992-м выпускает в свет роман со столь же подчеркнуто пренебрежительным названием: «Czytadło» («Чтиво»). Не говоря уж о Квентине Тарантино, который за свой фильм «Pulp Fiction» («Бульварное чтиво») получает в 1994 году главный приз Каннского фестиваля. Это уже не какой-то там окказиональный и изысканный «мовизм» это больше похоже на некий вирус «игры на понижение».

Если попытаться взглянуть «глобально», то можно увидеть здесь реакцию на то, что происходит в сфере элитарного искусства, где, благодаря перманентной экспансии «пост-» и «транс-» приставок на живом теле модерна и авангарда, наблюдается всеобщий транс и усиленный пост. Игра в пространстве отношений между автором, реальностью, произведением и культурным контекстом мало занимает рядового читателя (слушателя, зрителя) «такой роман нам не нужен». «А не поискать ли альтернативу в простых и честных „массовых“ жанрах? — задумываются авторы. — Может быть, искусство все-таки принадлежит народу, и если оно не всегда может быть им понято, то пусть будет хотя бы ему понятно». Впрочем, не следует повторяться: о взаимодействии и диалоге элитарной и массовой культур (в частности, об использовании популярных жанров) пишется в последнее время часто (в «ИЛ» эту тему активно разрабатывает А.Генис). Однако сегодня перед нами случай несколько иного рода, ведь названия типа «Чтиво» или «Макулатура» обозначают даже и не жанр, а сорт, причем сорт низший нечто, лежащее где-то за границами жанра, на самом дне масскульта. И это отнюдь не та самая, искомая и желанная, гармония (посмотрите-ка, серьезные авторы идут навстречу вкусам массовой аудитории, создают произведения, ориентированные на широкие круги публики, и получают за это престижные призы), скорее, это, напротив, ироническое дистанцирование от возможностей такой гармонии.

Действительно, любитель дешевых криминалов с названиями большей частью таинственно-зловещими (или любовных романов с эмоционально-возвышенными) на книгу, озаглавленную «Макулатура», взглянет с недоумением. И хорошо еще, если не поймет авторскую иронию, а то ведь может и оскорбиться. Ведь сказать прямо: «Ты читатель и держи свое „Чтиво“, хавай», — похоже на откровенный плевок в лицо. Это, мол, не какая-нибудь там «Роковая страсть» или «В объятиях смерти» это просто «Макулатура».

Я поднял трубку телефона.

— Да.

— Вы слышали о Буковски? — спросил женский голос.

— Буковский? — переспросил я. — Хм-м-м…

— Я хочу найти Буковски, — сказала она. Голос звучал очень чувственно.

— Если можно, немного подробнее, — сказал я. — Говорите, говорите, говорите…