Магия моря

Annotation

«…Он тут совсем один и по ночам частенько слышит такую музыку, которой уж лучше бы не слышать».

Фиона Маклауд

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

Фиона Маклауд

Магия моря

«Manan mil air sloigh…»^[1]

Год назад, в октябре, мне довелось побывать на одном островке на самой окраине Гебрид. Добралась я туда под вечер. На целом острове — ни души, кроме старого пастуха да отары овец, щипавших сладкую морскую траву от Бельтана до Самайна^[2]. Отара была в восемьдесят голов: по одной овце на каждый год его жизни, сказал мне старик, «окромя одной, да ждать недолго: как Сретенье настанет, так мы с ними и сравняем счет». Он дал мне воды и овсяную лепешку; предложил сварить чаю, но я отказалась. Я передала ему вести с далекой большой земли, с острова Льюис, и кое-какие вещи, к которым добавила несколько скромных подарков от себя: старый островитянин мало в чем нуждался и редко себя баловал. Мурдо Маклан сказал «спасибо» и порадовался — недолго и просто, как ребенок. В дорожном мешке у меня случайно завалялись губная гармоника (из тех маленьких, дешевых, совсем бесхитростных инструментов, которые так любят дети) и бумажный кулечек тмина в сахаре, белого и сладкого, которым так хорошо посыпать хлеб с маслом (в этом лакомстве души не чают и стар, и млад, хотя в наши дни даже о нем начинают забывать, как и обо всех натуральных продуктах Запада!). И гармошка, и тмин предназначались для одной маленькой девочки, внучки арендатора с Лох-Роаг, что на западном берегу Льюиса; но когда я вошла на яхте в тинистый залив, где лишь чаячья молодь да крачки рвут тишину, мне сказали, что малышке Мораг «стало у нас невтерпеж» и, проболев совсем недолго, она вернулась туда, откуда пришла.

Однако ни табак для понюшек и трубки, ни шерстяной шарф, ни вязаные чулки не завладели вниманием Мурдо так решительно, как этот кулечек тмина (он заметил его, потому что бумага прорвалась и сахарное крошево расползлось во все стороны, как белые муравьи) и, в особенности, эта простенькая губная гармошка за шесть пенсов. Я увидела, что старик отчаянно хочет их себе, но слишком учтив и воспитан, чтобы хоть намекнуть; отдать ему эти две вожделенные вещицы было так приятно, что я обрадовалась прямо как он сам. Когда я спросила, на что ему сдался круд-бьял^[3], не сумев подобрать лучшего слова на гэльском для этой чужацкой игрушки, старик ответил без затей, что он тут совсем один и по ночам частенько слышит такую музыку, которой уж лучше бы не слышать. «Что за музыка?» — спросила я. Он помялся немного и сказал, что из моря приходит женщина, стоит под дверью и говорит какие-то странные слова не по-нашему, а голосом таким (добавил он), точно жеребенок ржет; приходит, мол, вся белая, что морская пена, а уходит серая, как дождь. «А еще залезет бывалоча вон на тот полосатый камень и ну оттуда песни на меня петь! А у меня от них сердце так и заходится, что твоя свечка на ветру».

«А другая музыка бывает?» — спросила я. Да, ответил Мурдо. Когда ветер приходит с запада, из-за моря, да подымается быстро, то слышится ему, будто сотни ног бегут по мокрой траве и клевер от них шуршит, точно дышит. «Оно далеко еще, а я уж слышу, как воздух встрепенулся. Вроде и знаю, что это, а назвать не могу. Потом ближе подходит, и тут как засвищет на все голоса! И так, и сяк… То они друг дружку по именам кличут. А потом запоют, засмеются… Видали б вы моих овец! Копыта поставят во-он на те щелястые камни — вишь, торчат там, точно каменная трава из-под земли растет, — и стоят там, вылупят глаза да слушают. Постоят-постоят и обратно на травку. А вот Луэ^[4], это пес мой, так и жмется ко мне — глаза огроменные, и рычит, будто кого увидел. А потом — раз, и всё: ничего больше не слышу, как отрезало. А то, бывало, ктось из них за мной так и идет до дома, и на дудке дудит, аж до самой двери, а там только засмеется — и нет его. А вот еще было, недели три тому: дождичек стал накрапывать, ну я и наладился домой. Подхожу и слышу — там, внутри, над очагом, женщина поет. Я думаю — подойду тихо-тихо, загляну сбоку в окно. Ан нет! Видать, почуяла, как у меня сердце бьется. Только я к окошку — а она за дверь, и пошла себе прочь, и не оглянулась ни разу. Высокая такая, белая, а волос рыжий, и лица ее я не видел, а все одно знаю: оно у ней точно камень под дождем, всё в слезах. Так и шла женщиной до берега, а там руки на ветру раскинула, взлетела чайкой — и все, пропала с глаз, тучи-то низко стояли».