Мадам

«Мадам» Антони Либеры пользуется бесспорным успехом на книжном рынке. Роман одержал победу на конкурсе издательства «Знак», первый тираж разошелся за несколько месяцев, критики приняли роман в основном благожелательно, а некоторые даже с энтузиазмом.

Указать причины такого успеха несложно. Композиция романа достаточно удачна, чтобы заинтересовать как ученых литературоведов, так и широкий круг читателей. Первым предлагается рафинированная игра с текстом — богатый выбор литературных аналогий; неожиданные повороты в стиле повествования; язык, изысканная идиоматичность которого преподносится в кавычках иронии; наконец, сложная композиционная организация текста, похожая на композицию музыкального произведения, где однажды использованные темы и мотивы повторяются вновь и вновь, сплетая паутину взаимозависимостей и многоярусных смысловых нитей. Однако все эти литературные игры и забавы всего лишь авторское меню, которым можно воспользоваться или нет — по собственной воле. Обычный потребитель литературы, заинтересованный прежде всего в последовательности сюжетных коллизий, может указанную сторону романа просто игнорировать, полностью погрузившись в увлекательный сюжет. За развитием фабулы читатель следит, буквально затаив дыхание: отчасти она напоминает классический роман, отчасти — современный детектив. Но более всего сюжет служит для анализа проблемы, которая непосредственно, лично и болезненно касается значительной части взрослого населения Польши.

Я имею в виду тех, кто часть жизни прожили в ПНР и у кого не было и сейчас нет иллюзий относительно природы той реальности — бесправной и насильственно навязанной. Им близки вопросы, мучившие героя «Мадам»: в какой мере удастся сохранить смысл и достоинство собственной жизни, если ее нить вплетена в основу деградировавшей, позорной и преступной эпохи? Если пришлось жить в мире, согласиться с подлыми законами которого невозможно, а подчиняться им необходимо?

Героем (и повествователем) «Мадам» является — что, впрочем, выясняется только на последних страницах романа — 35-летний писатель, который в мрачный период после объявления военного положения (1982–1983 годы) написал роман, основанный на переживаниях и опыте собственной юности. Он детально воссоздал в книге события 1966–1967 годов, когда учился в последних классах варшавской гимназии, а в заключительных главах описал события следующих пяти лет, когда уже был студентом Варшавского университета.

И вот, как признается герой книги, одной из самых серьезных проблем его юности стала глубокая неприязнь к реальности, в которой он оказался, начав сознательную жизнь. Речь здесь не шла о каком-то стереотипном, юношеском бунте против авторитетов, родителей или учителей. Его разочарование, ощущение обмана, его неприятие распространялись на значительно более глубокие пласты действительности, которая по сути своей казалась ему пустой, бесцветной и отталкивающей. В этом убеждении укрепили его, прежде всего, взрослые, с презрением относившиеся к современной эпохе и противопоставлявшие ее убожеству великолепие прежних времен. «Да, раньше были времена!» — так называется первая глава, выделившая, как рефрен, фразу, которую герой слышит на каждом шагу.

Его личный опыт лишь подтверждает ее истинность. Он, разумеется, не может проверить правильность хвалебной оценки прошлого, но настоящее предоставляет слишком много доказательств, что окружающая его действительность заслуживает скорее презрения, чем одобрения. Следует добавить, что герой воспитывается среди интеллигентов «довоенной формации», для кого обязательными элементами образования остаются традиционные образцы (уроки французского и игры на фортепиано, чтение классической литературы), в то же время осознанно или невольно они заражают его собственными сомнениями в «передовом строе»: дома постоянно слушают с трудом пробивающийся сквозь вой «глушилок» голос «Свободной Европы»; друг семьи, Константи Монтень, объясняет юноше те события современной истории, которые в искаженном свете подаются в школьных учебниках. Разумеется, такого рода воспитание еще более укрепляет героя в критическом отношении к окружающему.