Мадам Флёр

1852 год

Париж

– Значит, он умер у вас на глазах?

– У меня на глазах, как есть у меня! Видать, отхлебнул из хозяйской кружки – и лежит. Я уж его тормошила, тормошила…

Женщина ткнула пухлым пальчиком инспектору в живот.

– А я ничего в чай не клала, кроме чая того, и не думайте даже!

Инспектор и не думал. Ему было слегка тоскливо – так случается с людьми, предчувствующими исполнение нудного, долгого и неясно чем заканчивающегося дела. Инспектор повел длинным гончим носом, принюхиваясь к остаткам содержимого кружки – к счастью, расплескалось не все – и снова вперил взгляд в кухаркину грудь.

Дело, конечно, ясное. И с грудью, что топорщится под еле прикрывающими ее трогательными кружевцами, и с покойником, который разлегся на полу и смотрит в потолок, удивленно и как-то беспомощно. Наверное, не ожидал, что если отхлебнет хозяйского чаю, все завершится так быстро и печально.

– Кто-то заходил на кухню, пока вы готовили чай?

Толстуха фыркнула.

– Откуда ж я знаю?

– Поясните, – приподнял бровь инспектор. Этому он научился от своего начальника, весьма, весьма достойного человека, одним движением брови нагонявшего страх на закоренелых преступников.

Судя по всему, кухарка закоренелой преступницей не была, так как не испугалась ничуть.

– Я уж спать готовилась, когда хозяин позвонил. Оказывается, чаю ему потребовалось в мастерскую подать, вот как! Я и пошла. А он, – кухарка указала обвиняюще на покойника, – лишь после пришел, когда я уж и чай заварила, и за медом в кладовку отправилась, и…

– Вы выходили из кухни за медом?

– Да, мсье инспектор, как есть за ним. Хозяин любит чай с медком. Да вы и сами небось не откажетесь? Заварить, а?

– Благодарствую. – Меньше всего инспектору хотелось прикасаться к посуде на этой кухне. Мышьяк ведь подсыпали, как есть мышьяк, симптомы не спутаешь. Значит, пока эта пышечка выходила в кладовку (надо бы еще поинтересоваться, где эта кладовка расположена да сколько до нее идти – мгновенно да тихо от мышьяка не умрешь, значит, не было кухарки больше пяти минут), сюда вошел человек и добавил яд в чашку. Или в чайник?..

– Вы пили отсюда чай?

– Я-то нет, что ж я, себе не заварю, нешто мне хозяйский нужен? Я так и Бертрану говорила всегда – не пей, так он очень уж это дело любил, к хозяйской еде да питью приложиться. Вот и доприкладывался. – Нежно-голубые кухаркины глаза набухли слезами. – Господь да приберет его на небеса!

Инспектор понюхал чайник и душераздирающе вздохнул. Дело ясное, и что сказать хозяину – тоже ясно. Если он знает, кто у него здесь прогуливается по ночам да слуг травит (а вряд ли этот старый Бертран кому-то так сильно насолил, чтобы травить стали именно его!), то, может, и удастся докопаться до истины быстро. Мало ли, завистник какой.

– Вызовите карету, – сказал инспектор своему помощнику, ползавшему вокруг трупа на коленках. – Надо увезти тело.

– Как же увезти? – завсхлипывала кухарка. – А похоронить?

– Похор оните, после, – отрезал инспектор и повернулся к женщине спиной – чтобы не соблазняться. Ему нравились такие, пышненькие. Но этой лет пятьдесят, в матери она ему, конечно, не годится, а вот в старшие сестры – очень даже. Сильно старшие.

Кухня была невелика и неказиста: стены все темные, будто коптили их, а на самом деле – просто не чистили давно; мебель деревянная, грубо сделанная, стол весь в зарубках, стулья кривобоки и немолоды. Радовал глаз разве что ряд медных кастрюль да сковородок, развешанных над плитою. В сковородках отражались инспектор и кухарка, вытянутые и перекошенные. Помощник с трупом не отражались, их скрывал стол.

Инспектор зевнул; ему хотелось спать. Хорошо бы сейчас оказаться в своей комнатке, что он снимает у мадам Ботэ, неподалеку от моста Искусств, и чтобы протоплено было, и бутылочку из шкафчика достать, и снять сапоги да ноги погреть у огня. Или ванну. Дорого, конечно, а все равно. Холод собачий – и это в начале сентября! С чего бы такой холод?

– Инспектор Кавье, – сказали у него за спиной, – вот так встреча.

Семьдесят лет назад французская криминальная полиция была вовсе не такова, какой мы имеем честь знать ее ныне.

Еще не придумал свою систему Бертильон, этот хворый телом писарь полицейского управления, и Вильям Хершель в Бенгалии еще не надиктовал свое историческое письмо, в котором уверял, что может идентифицировать личность, взяв у человека отпечатки пальцев; о нет, французская полиция 1852 года представляла собою удивительное сообщество, впрочем, уже вступившее в пору кризиса – ибо славные времена, когда ею правил авантюрист Видок, миновали.