Любой ценой

Октябрь 1945 года. Чехословакия

Утро прощания с чистеньким, но по вполне понятным причинам опостылевшим Ярославу за последние пять месяцев буквально до зубного скрежета госпиталем города Брно, да что там – фактически это было утро прощания с их спецотрядом, с его бессменным отцом-командиром Батей и со службой вообще – выдалось погожим, солнечным, абсолютно тихим и совсем не по-осеннему теплым. Впрочем, в отличие от родного Ленинграда, куда должен был ближе к обеду отбыть на воинском эшелоне закончивший свою боевую одиссею и накануне получивший не только оформленную по всем правилам инвалидность, но и новые погоны капитан Корнеев, для юга Чехословакии этакая щебечущая птичьим многоголосьем бархатная идиллия в начале октября была скорее нормой, чем исключением. Климат здесь, в юго-восточной Европе, значительно мягче российского. Уютней, что ли.

Сколько ни присматривался сидящий на лавочке Ярослав (за время службы в диверсионно-разведывательном спецотряде «Стерх» гораздо больше привыкший отзываться на кличку Охотник, чем на родное имя), он так и не заметил в окружающем его больничном парке ни одной пожухлой травинки на аккуратно постриженном газоне, ни единого, тронутого желтизной листка на могучих липах. Со щемящей тоской он вдруг подумал, что над Питером, только-только начинающим просыпаться после четырехлетней блокадной комы, в эту вот самую минуту скорее всего висят хмурые свинцовые тучи и над изуродованными бомбежками улицами хлещут обычные для середины осени затяжные ливни. Даже не верилось, что еще два-три дня – и он вновь увидит Спас-на-Крови, Невский проспект и сияющий золотой шпиль Адмиралтейства. А еще – своими глазами увидит, во что превратили его родной город гитлеровские недоноски за годы блокады. Впрочем, многие из страшных памятников этой трагедии оставшиеся в живых ленинградцы уже наверняка успели убрать. Ведь война на территории Союза фактически закончилась больше года назад.

Погрузившись в тягостно-щемящие, клещами давящие сердце мысли и воспоминания, Ярослав не сразу заметил, как к скамейке, на которой он сидел, подставив солнцу болезненно бледное, худое лицо, бесшумно подошел и опустился рядышком полковник Шелестов. Ярослав ждал командира. Верил – на минуту заглянувший в госпиталь пару дней назад и узнавший от врача и коменданта о его сегодняшнем отъезде домой, Батя обязательно придет попрощаться.

Заметив Максима Никитича, капитан поднял лежащий рядом костыль и хотел встать, но Батя не дал – положил свою тяжелую, почти медвежью ладонь капитану на плечо.

– Не надо, Слава.

Шелестов положил рядом с собой на скамейку какой-то продолговатый сверток, перетянутый бечевкой. Достал из кармана гимнастерки серебряный портсигар с тисненым изображением столичной высотки, открыл, протянул Ярославу. Беря папиросу, Охотник бросил цепкий взгляд на принесенный командиром сверток и чуть заметно дернул уголком рта в подобии улыбки. Догадался, что за подарок приготовил ему Батя.

– Я ждал вас, – прикурив от вспыхнувшей в руке полковника, едко пахнушей бензином самодельной зажигалки-гильзы, тихо сказал Ярослав.

– Когда ты уезжаешь? – кивнув, спросил Батя.

– Эшелон до Москвы будет на станции ориентировочно в час дня. Значит, как минимум в полдвенадцатого мне нужно уходить. Пока доковыляю до вокзала, на своих корявых подпорках. С черепашьей скоростью.

– Не беспокойся. Я тебя подвезу, – сказал Максим Никитич. Добавил, по-отцовски положив руку на плечо Ярославу. – А насчет ноги… Не так страшен черт, как его малюют. Разработаешь потихоньку. Люди с перебитым позвоночником встают. Ты еще «яблочко» вприсядку танцевать будешь, попомни мое слово.

– Не надо, командир, – губы Ярослава дрогнули, однако подаренный Шелестову взгляд оставался пустым и холодным. Каким-то потухшим. – Я, конечно, не эскулап, институтов медицинских на заканчивал и в чужих кишках скальпелем не ковырялся. Но анатомию с физиологией знаю достаточно, чтобы понять очевидное – без коленного сустава нога сгибаться не сможет. Никогда. Я – калека.