Любовные элегии

Поэт верит в свое бессмертие. Жизнь стихов продолжается за крайней чертой. Это – его слова. Поэт присматривается к собственной смерти, ощупывает ее, как отрез ткани. Он возводит себе надгробье, горит на погребальном костре, шепчет имя возлюбленной. Он знает, что она придет проведать его и украсит могильный камень венками из свежесорванных цветов. Он сам выбирает место для погребения – не на большаке, но подальше от людской толпы, где-нибудь под сенью дубравы или у песчаной дюны (как и полагается поэту, провозгласившему себя римским Каллимахом (4.1.64), этим александрийским ученым пересмешником, который сказал однажды: скучно дорогой / той мне идти, где снует в разные стороны люд1). Для него нет существенной разницы между любовным ложем и погребальным одром (Commager 20)2. Ему, пожалуй, хотелось бы, чтобы подруга прыгнула в последний костер, чтобы обгорающими губами прижалась к его губам… Он устраивает пристрастную инвентаризацию собственной кончины, дабы потом, на выдохе, крикнуть смерти: ты изжита! Вслед за Горацием, за его non omnis moriar (весь я не умру), наш поэт проговаривает в маршевом ритме пентаметра: ingenio stat sine morte decus (3.2.26, блеск гения обречен на бессмертие), а чуть позже, в своей последней книге, длит бессмертие в гекзаметрической строке sunt aliquid Manes: letum non omnia finit (4.7.1, духи мертвых кое-что значат, не все кончается смертью).

Нам неизвестна точная дата рождения Секста Проперция; скорее всего, поэт родился в начале 40-х годов до н. э. (Hubbard vii). Зато не вызывает сомнения место рождения поэта. Это умбрийский город Ассизи (рожден в древней Умбрии у славных пенатов – 4.121, ср. 4.125), тот самый Ассизи, в окрестностях которого святой Франциск благовествовал перед птицами. Род Проперциев, крупных землевладельцев, был одним из наиболее влиятельных в округе. В одном только Ассизи сохранилось 16 надписей с именами Проперциев (Cairns 10). Ряд родственников поэта перебрались в Рим и дослужились до степеней известных: один из Проперциев, Гай Проперций Постум (вероятный адресат элегии 3.12), высоко поднялся по служебной лестнице, исполнял должности претора и проконсула (Cairns 16). Ранняя смерть отца совпала с Перузинской войной (41 до н. э.), в ходе которой умбрийская и этрусская3 знать выступила против Октавиана (будущего императора Августа) на стороне Луция Антония, брата триумвира Марка Антония (Cambridge Ancient History 28–29). После победы Октавиана часть имения Проперциев была отторгнута в пользу ветеранов; некоторые родичи поэта (мы не знаем, каково их число) погибли под мечами легионеров (1.22.6– 8). Вскоре после отторжения земель семья поэта поселилась в Риме. Проперций получил прекрасное образование, изучал риторику и юриспруденцию (Cairns 26). Первые три книги элегий вышли в 20-х годах I столетия до н. э. (становление принципата Октавиана Августа), последняя – в 16-м году. После выхода первой книги, Единокнижия, Проперцию начинает покровительствовать Меценат, один из ближайших сподвижников Августа. Среди поэтов, пользовавшихся поддержкой Мецената, – Публий Вергилий Марон (Буколики, Георгики, Энеида) и Квинт Гораций Флакк (Сатиры, Эподы, Оды, Послания).

Проперций – автор любовных элегий, поводом для которых послужила связь поэта с Цинтией (или Кинфией). По словам Апулея, подлинное имя Цинтии – Гостия (Апология 10), однако мы не можем с точностью сказать, кто скрывается под этим именем: ветреная матрона или куртизанка высшего пошиба. На первый взгляд, элегии Проперция легко привести к общему знаменателю, обобщить происходящее: поэт безоглядно влюблен в Цинтию, он – послушный раб своей подруги, Цинтия же – требовательная госпожа. Проперций страдает и одновременно наслаждается страданием. Его возлюбленная известна своим непостоянством, и это лишь усугубляет любовные муки. Поэт с восхищением пересказывает, как Цинтия пыталась выцарапать ему глаза, как запустила в него винным кубком (3.8.4, 6). Для него ожерелье из кровоподтеков на истерзанной шее – все равно что для других римлян роскошный банкет или колесничные бега.

Вышеприведенные обобщения, при всей своей видимой неоспоримости, лишь отчасти отражают внутреннюю жизнь элегий. Для Проперция любые жанровые императивы – в лучшем случае условны. Никаких постоянных законов, никаких долгодействующих правил наш поэт не признаёт. По Проперцию, законы жанра существуют лишь для того, чтобы их нарушать.