Любовь среди руин

Несмотря на свои обещания во время последних Выборов, политики так и не переменили климата. Государственный Институт Метеорологии сотворил только несвоевременный снегопад да пару маленьких, не больше абрикоса, молний. Изо дня в день и от графства к графству погода менялась весьма беспорядочно, как и встарь.

Стояла величавая, старомодная теннисоновская ночь.

Мелодия струнного квартета плыла из окна гостиной и терялась среди всплесков и бормотанья сада. Закрывшиеся лилии оставили над прудом аромат задумчивой грусти. В порфире фонтана не мелькал золотой плавник, а павлин, который, казалось, туманно маячил среди теней, на самом деле был призраком, ибо всю стаю загадочно и жестоко убили день или два назад, в первую вспышку этого внезапного лета.

Майлз гулял среди цветов, полнный меланхолии. Его мало трогала музыка, и это был его последний вечер в Замке Маунтджой. Никогда, наверное, не будет он так свободно гулять.

Маунтджой спланировали и вырастили в годы о которых он ничего не знал; поколения умелых и терпеливых земледельцев пололи, удобряли, прорежали; поколения дилетантов орошали его каскадами и фонтанами; поколения коллекционеров таскали сюда скульптуры; все, казалось, существовало для его удовольствия этой вот ночью, под этой огромной луной. Майлз ничего не знал о таких периодах и процессах, но чувствовал приливы непонятного влечения к обволакивавшим чарам.

С конюшни пробило одиннадцать. Музыка смолкла. Майлз повернул назад; когда он подходил к террасе, ставни уже закрывались, и одна за другой гасли большие люстры. В свете фонарей, еще горевшем на панелях выцветшего атласа и потемневшей позолоты, он присоединился к компании, отходящей через островки старой мебели ко сну.

Его комната не входила в длинный ряд окон, смотрящих в сад. Эти комнаты оставляли для убийц. Не было ее и на втором этаже, занятом половыми преступниками. Он жил в скромном крыле. Ему открывался вид на черный ход и угольный бункер. Только приезжавших по делам специалистов, да очень бедных родственников помещали сюда в старое время. Но Майлз привязался к этой комнате, которую мог назвать собственной впервые за все свои двадцать лет Прогресса.

Его ближайший сосед, некий м-р Потный, задержался у своей двери, чтобы пожелать доброй ночи. Только после двадцати месяцев соседства когда срок Майлза кончался, этот ветеран стал приветливым. Он и человек по имени Мыло, два пережитка другого века, держались вместе, задумчиво толкуя о былых кражах со взломом, о взрывчатке, об уютных барах, где они встречались со своими постоянными скупщиками краденого, о суровых днях наказания в исправительных домах «Щетка» и «Мавр.» Молодому поколению от них было мало проку; их интересами были преступления, кальвинизм и классическая музыка. Но мало-помалу м-р Потный начал кивать, хмыкать и, хоть и слишком поздно для дружбы, разговаривать с Майлзом.

– А ничего нынче бренчали, а, приятель? – спросил он.

– Меня там не было, м-р Потный.

– Проморгал ты удовольствие. Конечно, на старика Мыло не угодишь. Прямо-таки устал от его нытья. Мыло говорит, что виола скрипит. Они играли Моцарта как Гайдна. Мыло говорит, мол, никакого чувства в пиццикато Дебюсси.

– Много Мыло знает.

– Мыло знает побольше некоторых ученых и неучей, кого я могу назвать. В следующий раз они сыграют Большую Фугу как последнюю часть Си бемоль. Этого дождаться стоит, хоть Мыло и говорит, что поздний Бетховен не пользуется успехом. Поглядим. По крайней мере я и Мыло; ты не сможешь. Завтра ты выходишь. Доволен?

– Не очень.

– Да и я бы не особенно радовался. Чудно, но я отлично здесь прижился. Сроду не думал, что так будет. Все сперва казалось маленько шикарным. Не как в старой «Щетке». Но когда привыкнешь, это и впрямь приятное место. Я бы не прочь осесть здесь на пожизненное, кабы позволили. Беда в том, что сейчас преступнику неспокойно. Было время, когда знал, что за дело следует шесть месяцев, или там три года; что бы там ни было, знал, что и как. А эти тюремные комиссары со своими Превентивным Надзором да Исправляющим Отношением могут держать тебя или выкинуть, когда захочут. Это неправильно.

– Я тебе скажу, приятель, что и как, – продолжал м-р Потный. – Нынче нет такого понимания преступления, какое раньше было. Помню, когда я по карманам лазил и впервой очутился перед судьей, тот прямо сказал: «Парень,» – говорит. – «Ты вступаешь на такую стезю, которая может привести только к горю и деградации на этом свете и к вечному проклятию на том.» Вот это разговор. Все ясно-понятно. Но когда я в последний раз погорел, меня, перед тем как послать сюда, назвали «антисоциальным явлением» мне сказали, я, мол, «плохо приспособляемый». Нельзя так говорить с человеком, который уже жизнь прожил, пока они еще пешком под стол ходили.

– И мне что-то похожее говорили.

– Ага, и теперь вот они тебя выкидывают, как будто у тебя нет никаких Прав. Я говорю, многим тут не нравится, что ты уходишь, да еще так внезапно. Кто следующий, вот о чем мы гадаем.