Люби себя, как я тебя

Повесть

***

Всё началось банально, как в плохом романе. Хотя, если подумать, не всё ли в этой жизни так и начинается – с самого момента нашего появления на свет Божий?..

Как бы то ни было, при первой нашей встрече… Да что там, при первом взгляде на него я поняла, что меня прежней больше нет…

Опять не совсем то: не поняла, а почуяла. Так, наверно, кошки чуют землетрясение, крысы – течь, и бегут, бегут, движимые инстинктом самосохранения. Я не убежала.

Впрочем, сначала – так сначала. Даже лучше – с предисловия.

С маминой сестрой, Тамарой, мы были не то чтобы дружны, но довольно близки. Их с мамой разница в девять лет была гораздо заметней, чем наша с Тамарой в пятнадцать. Когда произошло то, о чём я хочу рассказать, мне было двадцать пять, а ей – около сорока.

Но это – по паспорту. Внешне она мало отличалась от моих сверстников. Возможно, потому, что вела богемный образ жизни. А это и причёска – то есть, никакой, и одежда – современное хиппарство, и манеры – полная раскрепощённость.

Я знала – по обрывкам скупых разговоров между мамой и папой – что мои родители, мягко выражаясь, опечалены судьбой Тамары: не замужем, ни детей, ни своего жилья, профессия какая-то несерьёзная, ненадёжная – искусствовед. У меня же ни разу не возникло повода пожалеть её или пожелать ей чего-то лучшего, большего.

Полгода тому назад, осенью, Тамара сказала мне, что встретила мужчину своей мечты. Я искренне порадовалась, будучи посвящённой в предыдущие драмы, постигшие её в личной жизни. Зато в нашем доме воцарился едва ли не траур. Когда приходила светящаяся счастьем Тамара, мама принималась обличать её в грехе любодеяния и увещевать, дабы та опомнилась, покаялась и отреклась от небогоугодной жизни.

Зоя, говорила Тамара маме, ты понимаешь хоть что-нибудь в любви?

Это не любовь, говорила мама, это блуд.

Как ты можешь судить, говорила Тамара, ты же не знаешь наших отношений.

Вы живёте в грехе, твердила мама, прежде нужно проверить чувства, зарегистрировать брак, а потом ложиться с мужчиной – с мужем! – в постель.

Откуда ты у нас такое ископаемое? – смеялась её сестра.

Мама не была ископаемым, она была строгого, почти пуританского воспитания, которым заправляла в их доме бабушка – моя прабабушка. Я помню её совсем старенькой, в безукоризненно отглаженных тёмных платьях с безукоризненно отбеленными кружевными воротничками; безукоризненно уложенные локоны седых волос – тоже, казалось, отбеленных и отглаженных – венчали её безукоризненные манеры выпускницы института благородных девиц.

После такого старта советской школе оставалось только зацементировать благоприобретённые мамой представления о том, «что такое хорошо, и что такое плохо», добавив кое-какие детали в виде морального кодекса строителя коммунизма, устава пионерской, а потом и комсомольской организации, а так же понятия «советская женщина». Последовавшее за этим христианство, в которое мама вполне логично угодила, познакомившись на пятом курсе с папой – он был из верующей семьи – окончательно выхолостило её душу, заменив «прекрасные порывы» на упорядоченное существование по писанным в Библии и дописанным во всяческих к ней приложениях правилам, и в непреходящем страхе перед карой Божьей за каждое неверное движение не только тела, но и мысли.

Мне тоже с детства говорили о Боге, о вечной жизни, о пути спасения и учили заповедям. Не знаю уж, в кого я удалась, такая вольнодумка – не в тётку ли? – только многое, очень многое смущало меня и в том Боге, который, называясь Любовью, нещадно и жестоко карал всех и вся за малейшую провинность, и в организации под названием «церковь». Любые попытки поговорить с родителями на волнующие меня темы, заканчивались их проповедями о смирении и неосуждении и не добавляли ничего нового к тому, что я уже знала.

Однажды Тамара пригласила меня на вернисаж своей подруги-художницы, который по моде нынешних времён устраивался с помпой каким-то новоявленным то ли концерном, то ли банком во вновь отстроенном офисе.

И вообще, сказала она, я теперь за тебя возьмусь, хватит вести монашеский образ жизни, пора выходить в свет, пора и пару заводить, а то скиснешь совсем и душой и телом.

Насчёт монашеского образа жизни Тамара почти не преувеличивала: в круг моих интересов входили только моя работа и мои увлечения. Я работала в проектной фирме, окончив строительный факультет, и любила своё дело. Ещё я любила театры, кино и литературу. И если усердие в работе находило одобрение у моих родителей, то вот остальное разве что не запрещалось: они считали, что это отвлекает от главного – от "стяжания Царства Божия". Но я не могла уразуметь, почему искусство входит в противоречие с Божьим Царством, и продолжала с увлечением читать и ходить в театры и кинозалы.