Лёшка

Женщина жала траву. Хватала рукой за вихор и под корень срезала серпом. Медная по виду трава и в жесткости не уступала металлу. Лето после морозной зимы выдалось жаркое и, пока стояло, как на сковороде, вытопило из травы всю влагу. Поодаль, на болоте, трава была зеленой и аппетитной, но женщина боялась болота и ни за что бы не рискнула довериться его обманчивой тверди. Знала, что за твердь. Наступишь и, как на качелях, ух вниз, с той только разницей, что качели, опустившись, тут же и поднимутся, а болотный дерн, если и выпрямится, то уже без тебя.

— А-а-а-а!

То ли комар пропел, то ли человек: тоненько, далеко и тревожно.

Женщина выпрямилась и прислушалась.

— А-а-а-а!..

Человек!

Женщина метнулась к болоту, которое источало звук, и замерла у воды, зло поблескивающей между кочек. Человек, где же он? Зашевелились рыжие папахи камышей в зеленом убранстве листвы и, расступившись, открыли девочку, всю в жиже, как в мазуте, — жалкую, дрожащую, испуганную… Увидев женщину, она неожиданно улыбнулась и подалась навстречу. Но тут же и ухнула в одно из лукавых окошек мертвой воды. Женщина всплеснула руками, выбросила босые ноги из опорок и, подобрав подол, отважно сиганула туда же. Болото сыто зачавкало, радуясь добыче, но осталось в дураках. Женщина схватила девочку за руку и вытащила на берег.

Возле болота вразброс стояло несколько домишек. К одному из них и направилась женщина, таща на буксире девочку — щупленькую, белокурую, легкую, как перышко. И пока тащила, с опаской поглядывала на окошки домишек: не дрожит ли занавеска, не высунется ли из-за нее чей-нибудь любопытный нос? И подкараулила. Одно из окон, наслепо зашторенное, вдруг прозрело, и оттуда на идущих уставился черный мужской глаз. Поморгал и скрылся вместе с бородой, веником свисавшей с лица. Женщина испуганно поклонилась окну и ускорила шаг, чуть слышно ругнувшись:

— Черт глазастый!

Вошли в дом, и женщина захлопотала со скоростью десяти рук в минуту. Выхватила из печи чугун с горячей водой. Смешала с холодной. Содрала с девочки, как та ни сопротивлялась, все мокрое. Одела во все сухое и, пригласив за стол, подала, что могла: картошку в мундире, луку, сольцы и ломтик хлеба.

Девочка, как проголодавшийся окунек, накинулась на еду-наживку…

А женщина уселась напротив и, глядя на девочку, заплакала.

Девочка, увидев, поперхнулась.

— Вы плачете?

— Плачу, — кивнула женщина, смахивая мизинчиками слезинки. — По дочке… Дочка, как ты… В Германию ее, на каторгу…

— Угнали, — покраснев, догадалась девочка. От стыда покраснев, что вот она ест, а у женщины такое горе… Отодвинула миску с картошкой и встала.

Но женщина была начеку. Усадила снова и заставила все доесть. Убирая за девочкой, сказала:

— Когда только отольется им, супостатам?..

— Скоро! Вот увидите, скоро! — вырвалось вдруг у девочки. — До слезинки все отольется…

— Глупенькая, — вздохнула женщина, — ты-то откуда знаешь?

Знать бы ей то, что знала девочка! Но то, что знала девочка, было большой военной тайной, и ее разглашение каралось суровым наказанием. Даже того, что сказала, она не имела права говорить. Поэтому, чтобы отвлечь женщину от сказанного, она притворно пригорюнилась и повинилась:

— Ой, конечно, откуда же? Не знаю я… — И без всякого перехода, но и без притворства, с восхищением сказала: — Ой, это что? Это откуда у вас? — внимание девочки привлекли травинки и листики, «натюрмортами» развешанные на стене.

— Дочкина флора, — просветлев, ответила женщина.

В домашних и огородных хлопотах пробежал день. И за весь день облачко печали ни разу не затуманило лица хозяйки. От шуток и прибауток гостьи оно так и лучилось забытой радостью.

— А я когда маленькой была, раз ушиблась и не заплакала. Терплю, а не реву. Пока мама не пришла. А как маму увидела, так и в слезы. «Ты чего?» — спрашивает мама. А я ей: «Палец ушибла». «Когда?» — спрашивает мама. А я ей: «Давно уже». «Что ж тогда не ревела?» — спрашивает мама. А я ей: «Тебя дома не было!»

Но девочка не все смешила и развлекала. Не утаила и горького, поведав о своих мытарствах. И про Ленинград, где жила и училась. И про Сольцы, где гостила на каникулах. И про войну, которая разлучила ее с мамой и сожгла дом в Сольцах. И про то, как она одна-одинешенька добралась до Стругов Красных, а оттуда сюда вот, на станцию Мшинская. А в конце спохватилась:

— Ах, зовут меня Зина Пескова, а вас?

— Ларионова… Елизавета, — назвалась хозяйка. В селах, а станция Мшинская была все равно что село, отчества никогда не были в ходу.