Львиное Сердце

Сталкер Виктор Свинцов по прозвищу Плюмбум совершил немало ошибок. И первую из длинного ряда — в апреле, когда позвал стажера-физика Артура за собой в Зону, чтобы отыскать и спасти научную экспедицию, без вести пропавшую на Свалке. Ведь с самого начала было ясно, что не прост этот Артур, ох не прост, что есть в нем какая-то загадка, что не до конца он откровенен, что мутит воду и морочит голову. И с самого начало следовало не миндальничать с ним, а взять за жабры и вытрясти всю подноготную. А потом… с извращенным удовольствием переломать пальцы на руках. Да и на ногах — чтобы дважды не вставать.

Но миндальничал, не вытряс, не переломал — носился, как с писаной торбой, пылинки сдувал. А как же иначе! Бой-френд единственной дочурки, кровиночки! А он никакой не бой-френд, а лжец и предатель. Хуже того — враг всего человеческого. Выродок из мира, который не должен существовать!

И что теперь? Что теперь?! А теперь — возможно, в самый ответственный момент жизни Плюмбума — физик показал свое истинное лицо. Под маской простака скрывался хитроумный расчетливый мерзавец. И как же ловко он провел всех! Ладно, Болек с Лелеком никогда не отличались хорошим знанием человеческих натур, Привалов слишком озабочен своими комплексами, чтобы замечать окружающих, Лара… ну что с нее взять, если речь заходит об Алине? Но ты-то, Плюмбум, как ты мог проглядеть мерзавца? Как ты мог поверить в наивность и простоту?.. Старый, что ли, стал? Нюх потерял? Похоже на то. А страдать за твои ошибки будут другие — и ближние, и дальние…

Все эти мысли проскочили в голове Плюмбума в одно мгновение — в то самое, когда он шагнул вперед и приготовился к прыжку, хотя уже понимал, что не успевает, не успевает, не успевает… Ведь Артуру, который стоял всего в десяти шагах и целился в него из автомата, оставалось всего лишь нажать на курок. Чем этот лживый подонок не преминул воспользоваться.

Грохота одиночного выстрела Виктор не услышал — сознание померкло от сильнейшего удара в грудь. Сталкера швырнуло на землю, и некоторое время он ничего не видел, кроме низкого темного неба, набухающего грозой.

Мыслей не осталось, все вышиб удар пули. Нужно было преодолеть боль и попытаться встать, но на это надо хоть немного времени. А времени не было. Потому что сейчас Артур подойдет и завершит начатое — контрольным выстрелом в голову. Это не компьютерная игра, и физику не нужен опытный враг за спиной — особенно, когда предстоит отправить в небытие целую Вселенную.

Как глупо все! Как глупо…

Артур почему-то медлил. Контрольный выстрел откладывался. Небо быстро темнело, на глазах превращаясь в неровную твердь, которая вот-вот прольется затяжным дождем. Где-то уже ворчал тревожно гром, словно эхо от копыт коней Апокалипсиса. Полыхнула нереально яркая зарница.

Конец света должен выглядеть именно так, отстраненно подумал Плюмбум. И удивился, что ему оставили время на подумать.

Кто-то подошел, наклонился над сталкером, заслоняя небо. Плюмбум рассчитывал увидеть мерзавца Артура и дуло автомата, но вместо них в поле зрения появилось удивительно родное лицо.

Алина? Дочка! Ты? Здесь?!

Плюмбуму хотелось вскочить, предупредить ее, сказать, что Артур — лжец и предатель. Но боль не отпускала, и Виктор Свинцов сумел только прошептать непослушными губами:

— Аля, сделай как надо…

Жить вообще больно.

Только боль бывает разная.

За годы без боли Харон успел об этом забыть. Но сейчас, трясясь в продуваемой электричке, натягивая вязанную шапку на уши, отворачиваясь от морщивших носы пассажиров и прижимаясь лбом к мокрому стеклу, он вспоминал всю боль, которую испытал за свою короткую человеческую жизнь.

Было в этих воспоминаниях нечто приятное. Не то чтобы Харон был мазохистом — вот это никогда: ни в первой жизни, ни во второй. Но ему было приятно, что он снова, пусть на краткое время, побудет человеком. Такой вот проявился неожиданный побочный эффект его миссии.

Итак, боль.

Она бывает красной. Это когда тебе бьют под дых или между ног. Красная, как стоп-сигнал. Мозги на мгновение отключаются, потому что просто не в силах это стерпеть. Ты сгибаешься, хватаешь ртом воздух, пытаешься вздохнуть. Настолько больно, что ты почти не можешь осознать боль.