Люкс-мадера-фикус

Как через одну точку можно провести сколько угодно линий, так и люди переваливают через какое-либо важное событие в своей жизни (а это может быть сильное потрясение, хуже того — несчастье) всяк по-своему, следуя своему вектору, в соответствии с личными качествами, складом души, особенностями характера — то есть так, как это продемонстрировал Квасов Николай Иванович, житель города Домодедово.

Таким событием — но можно сказать и несчастьем, а уж потрясением точно — стала для него раскрывшаяся тайная связь жены Юлии с сослуживцем Романом Викторовичем.

На сторонний взгляд, поведение Квасова не укладывалось ни в какие рамки, не поддавалось никакой мало-мальской житейской логике. В подобных случаях сторонние наблюдатели обыкновенно вертят пальцем у виска либо осудительно покачивают головой; иные, чаще всего это женщины, вздыхают сочувственно, сокрушенно, с потаенной грустью.

Сосед по лестничной клетке, некто с говорящей фамилией Чузыркин, пальцем не вертел, голову держал неподвижно, слегка набок — из-за «хондроза»; свое отношение к поведению Николая Ивановича выразил публично и однозначно:

— Сдвинутый.

А Николай Иванович упрямо гнул свою линию, не прислушиваясь к пересудам. Он вообще был туговат на ухо от постоянного громыхания листовым железом: работал кровельщиком-жестянщиком.

Чузыркин, давно растерявший свои ремесла, давно превратившийся в профессионального чернорабочего, слух и зрение имел превосходные и был в курсе соседских дел. В то отдаленное уже от наших дней лето многие умы в Домодедове занимала драма семейства Квасовых. Само собою, Чузыркина зазывали как очевидца. Для освежения памяти и пущей красочности изложения угощали. Чузыркин охотно шел на контакт; опрокинув стопку в щетинистый рот, нюхал указательный палец, задумывался. Убедившись, что тотчас другую не подадут, начинал рассказывать:

— Ну что… Ну, Николай, значит, крышу кроет одному в Пестрищеве, ну, это полчаса на электричке да еще пешком скоко-то. Уезжает спозаранок, фактически на восходе солнца. Юлька сидит на билютне по случаю сохранения. Ну и что же? Николай за порог — и Юлька за порог. Только он в Пестрищево, а она — в Москву, в противоположное направление. Теперь… у Николая кончаются гвозди с широкой шляпкой. Приезжает средь бела дня — Юльки нет. Он ко мне: «Юльку не видел?» Мое дело сторона, отпираюсь: мол, не видал. Перекурили это дело, он — на выход, к себе опять. А будем так говорить: курили долго, почитай пачку высмолили. Ага, он к себе, а под дверью какая-то фря в парике маячит. И с ходу на Николая: «Ты будешь Квасов?» — «Я…» — «Где твоя сучка?!» Ну, он, как водится, обалдел, отвечает: «Мы собак вообще не держим…» — «Я не про собак, я про твою жену спрашиваю!» — «Извините, я вас не понимаю». Она ему — письма, будем так говорить, штук десять, и все на бумаге в клеточку. Тычет в глаза: «На, читай! Узнаешь образец почерка?!» Николай отвечает вроде того, что в почерках не разбирается, да и темно на лестнице, и что можно обойтись без грубостей. Я на эти повышенные тона вышел, подбираю с полу один листок, а образец-то почерка Юлькин, ее рука, скоко раз жировки мне заполняла! И той самой рукой чего токо не понаписано: Ромочка, милый, дорогой, желанный, да как нам было хорошо в Пахре в тот чудесный вечер… и прочая лабуда.

Если аудитория была женская, слушательницы ахали, всплескивали руками, допытывались подробностей:

— Да кто ж она такая, в парике приперлась?

— Все бы вам знать… «Кто»… — В этом месте Чузыркин пристально вглядывался в свою стопку. Наполняли беспрекословно. — «Кто-о»! Супруга этого Ромочки! — выдохнув и понюхав палец, говорил он глубоко прочувствованно. — Юлька с ним в Москве на одном производстве служит. Он, стало быть, инженер, она лаборантка, пробирки моет… Примкнули друг к дружке еще зимой в доме отдыха. Потом его, видать, сразу послали в командировку — она давай письма ему строчить. Тоже и он безответственный человек: ты прочти да порви, так нет, берег их на свою голову! С высшим образованием, а того не знает, что от бабы хрен чего утаишь, тем более интимную переписку. Конечно, нашла! Стала пиджак стирать, а письма-то и обнародовались в нутряном кармане.

Слушательницы внимали затаив дыхание.

— …Дальше вообще кошмар. Слышу, дверь в подъезде хлопнула и кто-то бежит по лестнице, тяжело дышит. А это Юлия заявляется.

— Ой-ё-ё…

— Супруга Ромочки на нее: «Явилася, потаскуха?! Натешилась с моим дурнем?!» Да как врежет Юльке в черты лица! Николай ее за руку: «Гражданка! Прекратите фулюганить!» Держит ее и к Юльке: «Юлия, тебе эта женщина знакома?» Та вся бледная, губы трясутся, кивает: «Да…» — «Кто ж она есть?» — «Романа… Викторовича жена…» — и деру из комнаты, фактически наутек. Николай за хлястик ее, завел обеих в квартиру, посадил одну на диван, другую в кресло-кровать, чешскую, с подлокотниками. Предлагает: «Давайте поговорим как люди, дело серьезное, не наломать бы дров». Я — за ними, мне как раз срочно соль потребовалась.

— Да Бог с ней, с солью! Они-то что?