Лук Будды (сборник)

Из бесед: Об анонимности идеи

Этюд о ревности

…глаза…

Нижняя половина окон была замазана, торчали одни головы. Бледные, с запавшими глазами, женщины вжимались в стекла, высматривая своего. Сегодня был день выписки. Визжали тормоза подъезжавших машин, хлопали двери приемного покоя.

Павел уже показался жене, и сейчас, пока она там застегивала на себе сорок три одежки, шагал взад-вперед по внутреннему дворику, размахивая букетом, как палицей. Как быть? Вариант первый: улыбнуться, как ни в чем не бывало, поцеловать, вручить цветы, принять ребенка… или сначала принять ребенка, потом отдать цветы? Черт его знает, как у них принято. Вариант второй: Лиля, я знаю, это не мой ребенок… немой, ха! Еще скажи молчальник, весь в тебя! Итак: Лиля, это же не мой… нет, нельзя. Вот так, с бухты-барахты. Рядом будет сестра или нянечка… отпадает. Вариант третий: подчеркнуто любезен, ноль эмоций – встретил, сели в машину, в дороге ни слова, на поздравления соседок вежливый кивок, в комнате дверь на ключ, и – всю правду, с первого дня, – факты, цифры, ее вранье, справка из больницы… и письмецо, да-да, и письмецо, ее собственной рукой писанное. Она, понятно, отпираться, будут слезы, истерика, обругает последним подонком – пусть! Главное, всю правду, тихо, но твердо, чтобы дошло: плачь не плачь, жить вместе не будем. Помочь на первых порах – изволь. Все что потребуется: пеленки-подгузники, коляски-манежи… манеж, кстати, куплен и уже собран, и бумажные пеленки достал, тридцать пачек, всей семьей под себя ходить можно, – короче, любые услуги, вот именно услуги, никаких телячьих нежностей, никакого «отцовского чувства», а через месяц – рубим концы, уезжаю к родителям в Тушино (с отцом инфаркт, мать в обмороке), и…

– Паша!

Он вздрогнул. Лиля стояла на крыльце, держась за перила. Рядом пыхтела нянечка с чем-то большим, кубообразным, перевязанным голубой лентой.

– Паша, ты что? – кричала Лиля. – Я тебя зову, зову…

На мгновение он смешался – он ведь так и не принял решения. Но раздумывать было поздно, и он побежал навстречу.

– Какие розы! Где ж ты зимой такие достал? – Лиля подставила щеку и по-хозяйски взяла букет у него из рук.

– Поздравляю, папаша, – сказала нянечка, с облегчением передавая ему тяжелый аквариум. – Малыш у вас чудесный!

– Спасибо вам за все, Анна Никитишна, – Лиля ловко сунула ей что-то в карман.

– И-и-и, милая, за что спасибо-то, – запела старушка, в свою очередь проверяя на ощупь размер подношения. – Я ж к вам как родная мать, что ты-ы? Живите только дружно. Вы молодые, красивые, а нам скоро помирать.

Когда они отъезжали, старушка их перекрестила.

– Университетский, – сказал Павел. – Первый дом.

Такси дернулось, из аквариума плеснуло на пол.

– Машина, между прочим, казенная, – сказал водитель безадресно.

Павел отозвался:

– Я заплачу.

Я всю жизнь плачу. «Мы сами создаем себе трудности, чтобы потом их преодолевать», – это про меня. Я обладаю редким даром ошибаться в людях. Моя первая жена, театральный гример, пленила меня своей первобытной тягой к семейному очагу; через месяц она сбежала в Уфу с заезжим гастролером. Квартиру пожелала разменять. Так я оказался в коммуналке на Университетском проспекте, в одной связке с реликтовыми старушками.