Лучшие стихи

Перед вами – сборник гражданской лирики, статей и черновых записей Роберта Рождественского (1932–1994), одного из плеяды «шестидесятников», поэтов «оттепели», переживших свою страну. Стихи расположены в хронологическом порядке, от ранних, наивных клятв пятидесятых («не изменю флагу цвета крови моей») до горьких последних стихов начала девяностых («ты меня в поход не зови, мы и так по пояс в крови»). Составители намеренно не вычеркивали излишне «коммунистические» стихи: на их фоне видно становление поэта, его взросление. И поэтому сборник можно читать как мемуары, очень личный отчет о временах «оттепели» и «застоя», а можно – как любовный роман, историю человека, который любил свою родину, свято верил всей ее прекрасной лжи и высокой правде, но потом его страна умерла, и вместе с растерянностью к нему пришла мудрость. А еще это – детектив, где тайны раскрываются слишком поздно, а убийцей оказывается время.

Нахожусь ли в дальних краях,

ненавижу или люблю, —

от большого,

от главного

               я —

четвертуйте —

не отступлю.

Расстреляйте —

не изменю

флагу

        цвета крови моей.

Эту веру я свято храню

девять тысяч

                 нелегких дней.

С первым вздохом,

с первым глотком

материнского молока

эта вера со мной.

И пока

я с дорожным ветром

                            знаком,

и пока не сгибаясь

                        хожу

по не ставшей пухом земле,

и пока я помню о зле,

и пока с друзьями дружу,

и пока не сгорел в огне,

эта вера

          будет жива.

Чтоб ее уничтожить во мне,

надо сердце убить

сперва.

Я родился —

                  нескладным и длинным —

в одну из влажных ночей.

Грибные июньские ливни

звенели,

как связки ключей.

Приоткрыли огромный мир они,

зайчиками прошлись по стене.

«Ребенок

удивительно смирный…» —

врач сказал обо мне.

…А соседка достала карты,

и они сообщили,

                       что

буду я не слишком богатым,

но очень спокойным зато.

Не пойду ни в какие бури,

неудачи

          смогу обойти

и что дальних дорог

не будет

на моем пути.

Что судьбою,

                  мне богом данной

(на ладони вся жизнь моя!),

познакомлюсь

                   с бубновой дамой,

такой же смирной,

как я…

Было дождливо и рано.

Жить сто лет

                  кукушка звала.

Но глупые карты

                      врали!

А за ними соседка

                        врала!

Наврала она про дорогу.

Наврала она про покой…

Карты врали!..

И слава богу,

слава людям,

                 что я не такой!

Что по жилам бунтует сила,

недовольство собой храня.

Слава жизни!

Большое спасибо

ей

за то, что мяла меня!

Наделила мечтой богатой,

опалила ветром сквозным,

не поверила

бабьим картам,

а поверила

ливням грибным.

Мне говорят:

«Послушайте,

                  упрямиться чего вам?

Пришла пора исправить ошибки отцов.

Перемените имя.

Станьте

          Родионом.

Или же Романом, в конце концов…»

Мне это повторяют…

А у меня на родине

в начале тридцатых

                          в круговерти дней

партийные родители

называли Робертами

спеленутых,

                розовых,

                           орущих парней…

Кулацкие обрезы ухали страшно.

Кружилась над Алтаем рыжая листва…

Мне шепчут:

«Имя Роберт

                 пахнет иностранщиной…»

А я усмехаюсь на эти слова.

Припомнитесь, тридцатые!

Вернись, тугое эхо!

Над миром неустроенным громыхни опять.

Я скажу о Роберте,

                         о Роберте Эйхе!

В честь его

стоило детей называть!

Я скажу об Эйхе.

Я верю:

          мне знаком он —

большой,

            неторопливый, как река Иртыш…

Приезжал в Косиху

                          секретарь крайкома.

Веселый человечище.

Могучий латыш.

Он приезжал в морозы,

                               по-сибирски лютые,

своей несокрушимостью

недругов разя.

Не пахло иностранщиной!

Пахло

Революцией!

И были у Революции

                             ясные глаза…

А годы над страною летели громадно.

На почерневших реках

                               дождь проступал,

                                                      как сыпь…

Товарищ Революция!

Неужто ты обманута?!

Товарищ Революция,

где же твой сын?

В какую мглу запрятан?

Каким исхлестан ветром?

Железный человечище.

Солдат Октября.

Какими

          подлецами

растоптан,

оклеветан?..

Неужто,

Революция,

жизнь его —

зря?!

От боли,

            от обиды

напрягутся мышцы.

Но он и тогда не дрогнет,

                                  все муки стерпя.

В своем последнем крике,

в последней самой мысли,

товарищ Революция,

он верил в тебя!..

Да будет ложь

                  бессильной.

Да будет полной

                      правда…

Ты слышишь, Революция,

                                   знамен багровых

                                                         плеск?

Во имя Революции —

торжественно и прямо —

навстречу письмам

                         Эйхе

встает партийный съезд!

Рокочет «Интернационал»

                                   весомо и надежно.

И вот,

проклиная жестокое вранье,

поет Роберт Эйхе —

мой незабвенный тезка!..

Спасибо вам, родители,

за имя мое…

Наверно, где-то ждет меня

                                   мой последний

                                                       день.

Кипят снега над степью.

Зубасто встали надолбы…

Несем мы имена

                      удивительных людей.

Не уронить бы!

Не запятнать бы!

Я —

      сын Веры…

Я давно не писал тебе писем,

                                       Вера Павловна.

Унесли меня ветры,

напевали мне ветры

                           то нахально,

                                            то грозно,

                                                         то жалобно.

Я – сын Веры.

О, как помогла ты мне, мама!

Мама Вера…

Ты меня на вокзалах пустых обнимала,

мама Вера.

Я —

      сын Веры.

Непутевого сына

                      ждала обратно

мама Вера…

И просила в письмах

                            писать только правду

мама Вера…

Я —

сын Веры!

Веры не в бога,

                    не в ангелов, не в загробные штуки!

Я —

      сын веры в солнце,

которое хлещет

                     сквозь рваные тучи!

Я —