Лучше умереть!

В тот момент, с которого начинается наш рассказ — 3 сентября 1861 года, три часа дня, — женщина лет двадцати шести шла по дороге, ведущей из Мэзон-Альфор в Альфорвилль. Женщина эта, одетая в скромное, но чистое траурное платье, была среднего роста, великолепно сложена и не просто хорошенькая, а скорее красивая — той красотой, что обычно вызывает симпатию и пленяет.

Светлые, с рыжеватым отливом волосы, длины и пышности почти невероятной, толстыми жгутами охватывали непокрытую голову. Под роскошной прической на матово-бледном лице светились большие, полускрытые длинными густыми ресницами глаза. Рот у нее был маленький; четко очерченные губы цвета спелой вишни чуть приоткрывали ослепительно белые зубы.

В правой руке она несла жестяной бидон с подвижной ручкой, левой сжимала розовую ручонку мальчика лет трех, который неспешно вышагивал, таща за собой на веревочке сделанную из дерева и картона лошадку с набитым паклей животом.

— Но, лошадка! — кричал малыш.

От сильного рывка игрушка потеряла равновесие и упала на бок. В пятый раз за последние четыре минуты. Женщина тотчас остановилась.

— Ну-ка, Жорж, — ласково и нежно сказала она ребенку, — подними свою игрушку и неси в руках, милый. Иначе мы слишком задержимся в пути.

— Хорошо, мамочка.

Ребенок послушно ухватил лошадку за голову, зажал под мышкой, потом взял мать за руку, и оба вновь пустились в дорогу. Они прошли мимо Шарантонского форта и вскоре добрались до окраины Альфорвилля. Женщина вошла в бакалейную лавочку. Из соседней комнаты тотчас появилась могучего телосложения особа — явная любительница поболтать.

— А, это вы, госпожа Фортье! — сказала она. — Добрый день, госпожа Фортье… Чего изволите?

— Керосина, пожалуйста…

Торговка удивленно всплеснула руками и воскликнула:

— Керосина!… Опять! Господи, куда это вы его так быстро деваете? Брали же уже вчера.

— Малыш, играя, опрокинул бидон… — ответила госпожа Фортье.

— Ах, вон оно что! Хорошенькое дело! И сколько возьмете?

— Четыре литра, пожалуйста, чтобы не ходить так часто.

Лавочница засуетилась, собираясь отмерить требуемую жидкость.

— Сколько ж все-таки бед из-за этих мальчишек! — говорила она, наливая керосин. — Знаете, а ведь ваш малыш, опрокинув бидон, весь завод мог спалить. Для этого и спички хватило бы. Ах! Да, да, Боже мой! Так и до беды недалеко!…

— Уж я-то понимаю. Я еще его, беднягу, хорошенько отругала, хотя он вовсе не нарочно это сделал. Бежал, споткнулся и упал. Конечно, он пообещал, что больше так не будет.

— Будем надеяться, что он сдержит слово! А как вам ваша новая работа, госпожа Фортье, нравится?

— Еще бы; как же иначе! При всем моем несчастье это самая настоящая удача.

— Вы, должно быть, зарабатываете столько же, сколько шитьем… только хлопот намного меньше…

— Конечно, это так, но, если бы я на всем подряд не экономила, вряд ли мне удалось бы свести концы с концами… Сами подумайте… Двое детей!

— А ваша младшая, Люси, она у кормилицы?

— Да, в Бургундии, в Жуаньи.

— И дорого вам это обходится?

— Тридцать франков в месяц… — ответила женщина.

Потом, тяжело вздохнув, добавила:

— Ах! Бедный мой муж, мне так его не хватает!

— Верю, госпожа Фортье, верю. Он был мужчиной и зарабатывал семь-восемь франков в день.

— И был таким добрым… честным… таким храбрым! И так меня любил!… Та машина, что убила его, разорвала вместе с ним на кусочки все мое счастье…

Госпожа Фортье провела рукой по лицу, отирая побежавшие из глаз крупные слезинки.

— Не стоит плакать, доченька, — заговорила торговка. — Есть люди и понесчастнее вас. Хозяин еще очень хорошо к вам отнесся, ведь я слышала, что, если бы ваш муженек был более внимателен, машина бы не взорвалась… Это правда?

— Увы! Да, это правда…

— Бедняге Фортье устроили прекрасные похороны. Рабочие завода собрали деньги, сам хозяин дал сто франков… А потом устроил вас сторожихой на завод, а ведь женщин на такие места не берут…

— Конечно, господин Лабру оказался добр ко мне, очень добр, — грустно прошептала молодая вдова. — Говорят, что он суров, а его поведение по отношению ко мне доказывает обратное, но в конце концов это на его предприятии погиб мой муж!… Завод причинил мне горе, и, если бы не дети, я никогда бы не согласилась пойти на работу, которая вынуждает меня жить там, где пролилась кровь несчастного Пьера.

— Нужно смириться, девочка моя. С покойниками в душе не живут. Вы молоды… хороши собой… очень даже хороши! Вот увидите: в один прекрасный день какой-нибудь славный парень так влюбится в вас, что захочет жениться, и вы ему не откажете…

— О! Что до этого, так никогда! Никогда! — с оттенком непоколебимой решимости воскликнула Жанна Фортье.

— Да будет вам! Все так думают… а время-то бежит. И мысли меняются. В вашем возрасте во вдовах не засиживаются…

— Конечно, я прекрасно это знаю. Может быть те, кто снова выходит замуж, правы. А я о другом думаю: были бы у меня хоть какие-нибудь деньги — две-три тысячефранковые купюры!…

— И что бы вы сделали?