Ловцы душ

– Снял одежды, влез на стол, насрал Светлейшему Государю на поднос с фруктами и пожелал приятного аппетита, – произнес Риттер, будто всего лишь сообщал, что вчера была чудесная погода.

Я молча уставился на него.

– Вы пьяны, – решил наконец.

– В-верно. – Риттер поднялся с лавки, с трудом сохраняя равновесие. – Признаюсь искренне – пьян! Но примите во внимание: нелегко оставаться трезвым, если пьешь третий день!

– То есть вы эту историю придумали?

– Я пил, – гордо сказал Риттер. – Пью, – он ткнул в кубок. – И буду пить, – пообещал с еще большей гордостью. – Но это – святейшая правда. Помяните мое слово, завтра весь город станет об этом судачить. Обвинят его в оскорбительном преступлении величества.

– Преступном оскорблении величества, – поправил я. – Весьма остроумно, приняв во внимание, что преступление сие имеет место, если величество решит, что оно оскорблено. Проще простого. Но в этом случае наказание и вправду…

– А я о чем! – мой товарищ рассмеялся, тряся козлиной бородкой. Осушил кубок до дна. Громко рыгнул. – У императора как раз гостили послы польского короля. Представляете?

Я и раньше немало слышал о поляках, а также о том, сколь большое значение они придают правилам этикета и иерархии во время официальных приемов. И если бы они сочли, что некто отнесся к ним снисходительно или унизил их достоинство, – могли сделаться чрезвычайно неприятными. Ибо кто, как не король Владислав, приказал четвертовать пять тысяч жителей Гданьска, которые слишком поздно уразумели, что, если не впустить в городские ворота польскую армию, она может воспринять это как неуважение? Поэтому я не думаю, что конфуз, случившийся на глазах у польских послов, повысил престиж Светлейшего Государя.

– Или император снимет его с должности и поместит под стражу, – сказал я, – или мы можем забыть о договоре.

– Канцлера? – Риттер широко распахнул глаза. – Вы же не думаете…

– И так плохо, и эдак – не слава богу, – покачал я головой. – Если император его простит, поляки посчитают, что владыка – слабый человек без чести, и вернутся к своему королю с донесением, составленным именно в таком духе. А вы ведь знаете, как мы в них нуждаемся.

– Королевство трех морей… – рыгнул Риттер.

– Да бес с ними, с теми морями. Важнее, что у поляков есть армия, которая хочешь не хочешь, а стоит на страже наших восточных границ. Но, если император велит наказать канцлера, будут проблемы с Теттельбахом, Фалькенгаузеном, Нойбахером и бог знает с кем еще… Даже домашний арест и принудительная докторская опека канцлера могут показаться им неприемлемыми.

– Я его не понимаю, – покачал головой Риттер. – И это меня сильно злит!

– Канцлера или Светлейшего Государя?

– Естественно, канцлера, – пожал он плечами, будто дивясь моей несообразительности.

– И отчего же?

Он вылил в кубок остатки вина из кувшина и с печалью заглянул в опустевший сосуд. Вздохнул. Внезапно позади кто-то раскричался, и мы, оглянувшись, увидали крупную тетку с мясистым красным лицом и встрепанными волосами. Она тащила за ухо доброго господина, напоминавшего перепуганную крыску. Собственно, женщина и надрывалась, взывая ко всем силам небесным и адовым, чтобы прибрали от нее «этого пьяницу, которого и законным супругом назвать-то – позор».

– С ноги ее, с ноги! – оживился на миг Риттер, но, видя вытаращенные от страха глаза мужчины, только вздохнул. Опять повернулся ко мне: – Как поэт, драматург и писатель, я обязан понимать тайны человеческой души и законы, людьми управляющие. Ведь вы и сами знаете: чтобы описать природу, сперва необходимо познать механизмы, ею управляющие. Но в этом случае с канцлером… – он покачал головой. – Здесь я совершенно бессилен.

– Как и всякий, кто окажется пред лицом безумия, – утешил его я.

– Слава богу, что я пока в силах распознать хотя бы звуки струн, движущих сердцем женщины, – сказал он невпопад и снова заглянул в кувшин, тщетно надеясь, что его содержимое чудесным образом обновилось. – Не угостите ль меня еще, господин Маддердин?

– Угощу, – вздохнул я. – Ибо что же с вами поделаешь.

Он искренне рассмеялся.

– Всегда знал, что вы добрый человек, – сказал, склоняясь ко мне. – Только с женщинами как-то у вас не складывается… – добавил.

– Такова уж моя судьба, – ответил я спокойно. – Зато радуюсь, что у вас подобного счастья – за нас двоих.

– Это верно, это правда, – подтвердил он безо всякой ложной скромности и потряс указательным пальцем. – Если б вы знали, сколь полезно быть человеком искусства, осиянным славой и уважением…

– Это, стало быть, вы о себе? – прервал я его.