Лотос

Он не поцеловал меня на прощание. Справедливости ради стоит отметить, что он даже не прикоснулся ко мне – в наказание за мою непокорность. Он стоял, недвижимый, как статуя, смотрел на меня, словно все еще надеялся, что я передумаю и останусь, и уже я знала, что мне еще придется ответить за свое поведение. Тариф на свободу воли у Андре Робена высокий, как Останкинская башня, но мне было нужно поехать, и я хотела поехать одна. Это было мое дело, и только мое. Андре не мог сопровождать меня, не должен был даже знать, куда именно я еду, я не хотела ему говорить, но после витиеватых уклончивых «ну, надо и все» и «я тебе потом все объясню» Андре, конечно, взбесился и вытянул из меня все подробности и все мои планы. Он это прекрасно умел – вытягивать из меня все, что ему хотелось. Андре знал все коды доступа, у него в руках были все ключи, и я призналась, в конце концов, что собираюсь на «Профсоюзную», к людям, имеющим все причины, чтобы ненавидеть меня. Я решила навестить родителей моего бывшего парня Сережи, пропавшего без вести, с которым я рассталась, чтобы быть с Андре.

Оказалось, что Андре «против». Не только того, что я собираюсь провести полдня без него, вне его контроля, как кошка, собравшаяся гулять сама по себе. Андре вообще был против самой идеи увидеть родителей Сережи. Он сказал, что считает лучшим для всех, чтобы я осталась дома. Чтобы лежала голой, завернутой в простыню. В крайнем случае, в плед. Я ответила, что поняла его мнение, но все равно поеду. Его голос оставался холодным и спокойным в течение всего нашего разговора. Так я поняла, что он взбешен, что Андре в ярости и мне предстоит за свое своеволие заплатить.

Я стояла, одетая, со стянутыми резинкой волосами, и помешивала сахар в своем любимом стакане с чаем. Андре молчал. Он смотрелся странно и нелепо на моей кухне, как если бы ко мне в гости неожиданно зашел молодой Ален Делон. Случайно проезжал на своем кабриолете мимо Бибирево и решил заглянуть, узнать, чего у меня и как.

Андре поинтересовался, что я скажу родителям Сережи, а я и не знала, что ответить на этот вопрос. Андре подошел к моему кухонному окну и посмотрел наружу. Тяжелое серое небо, одинаковые серые дома – как все это, должно быть, злило и раздражало его. Он был тут только ради меня, а я уезжала к родителям своего бывшего парня и отказывалась брать его с собой.

– Ты только сделаешь им больнее, не считаешь? – произнес он, и я согласилась с ним.

– Сделаю. Но иногда лучше, когда больнее. Хуже, когда пустота и вакуум. Они же все это время – как в безвоздушном пространстве. – Я смотрела не на Андре, а в чашку, словно гадала по плавающим листьям. Я снова забыла, что чай нужно готовить в заварочном чайнике, насыпала его прямо в чашку. Теперь буду жевать листья. Я непригодна ни к чему, неприменима в быту, у меня скверный характер, я не беру Андре с собой к родителям Сережи. Что он во мне нашел? Ради чего этот высокий породистый красавец с высокомерным выражением лица стоит посреди моей кухни?

– У тебя нет никакой новой информации. Ты бесполезна и еще, еще ты – причина случившегося. Если бы не ты, он был бы жив, он был бы с ними. Они будут тебя винить.

– Пускай, зато у них появится кто-то, кого можно во всем винить. От меня не убудет.

– Ты так о них беспокоишься, словно тебя до сих пор с ними что-то связывает, – процедил он. – Я не желаю слушать больше о том, что он пропал. Я не хочу видеть этого взгляда на твоем лице. Этот твой Сережа! Словно ты все еще любишь его!

Последнее Андре выкрикнул, утратив самоконтроль, что случалось с ним крайне редко. Он посмотрел на меня так, словно сейчас ударит, и я ждала этого удара, как покорная собака, но он отвел взгляд, а затем вышел из кухни, со всей силы хлопнув моей хилой дверью. Я не могла поверить своим глазам или, скорее, ушам. Андре кричал на меня! Я не понимала, что такого было в моей поездке, что заставляло его так сильно бушевать. Ревность к призракам?