Когда объявят лот 49

Однажды летом, вернувшись с домашней презентации новинок для домохозяек — устроительница переборщила, пожалуй, с киршем в фондю, — миссис Эдипа Маас узнала, что ее назначили душеприказчиком, или, подумала она, уж скорее душеприказчицей, некоего Пирса Инверарити, калифорнийского магната-риэлтера, который хоть и спустил как-то на досуге пару миллионов, но все же оставил состояние достаточно крупное и путаное, чтобы сделать разборку наследства делом более чем почетным. Эдипа стояла посреди гостиной в фокусе зрения мертвенно-зеленого телевизионного глаза, повторяла имя Господа и пыталась быть пьянее, чем на самом деле. Не срабатывало. Вспоминала комнату в масатланском отеле, где только что — казалось, навеки — хлопнули дверью, перебудив пару сотен птиц у подъезда; Корнельский университет — восход над библиотечной крышей, смотрящей на запад и потому с нее не видимый; чистую, щемящую мелодию четвертого пассажа бартокова Концерта для оркестра; выбеленный бюст Джея Гульда у Пирса на узкой полке — столь узкой, что Эдипу не покидало ощущение нависшей угрозы, она боялась, что бюст вот-вот на них свалится. А вдруг он так и умер, — подумалось ей, — окруженный сновидениями, раздавленный единственной иконой в доме? При этой мысли она рассмеялась, громко и беспомощно. С тобой не все в порядке, Эдипа, — обратилась она то ли к себе, то ли к комнате, которая все понимала.

Письмо, подписанное неким Мецгером, отправила лос-анжелесская юридическая фирма Ворпа, Вистфулла, Кубичека и Макмингуса. В нем говорилось, что Пирс умер еще весной, но завещание нашли только сейчас. Мецгеру тоже предстояло быть душеприказчиком и, буде возникнет тяжба, юрисконсультом. В приписанном год назад дополнении вторым душеприказчиком назначалась Эдипа. Она пыталась припомнить, не случилось ли тогда что-нибудь необычное? Весь остаток дня — пока она ездила в супермаркет «Киннерет-Среди-Сосен» купить сыр рикотта и послушать Мьюзак (сегодня она прошла через расшитые бисером занавески входа под четвертый такт из "Всех версий Концерта для казу Вивальди" в исполнении "Ансамбля Форт Уэйн Саттеченто", солист Бойд Бивер); пока собирала базилик и майоран на залитом солнцем огороде, читала книжные обозрения в свежем "Сайентифик Американ", готовила лазанью, натирала хлеб чесноком, возилась с листьями салата, включив после этого печь, пока смешивала сауэр с виски, дабы скоротать в сумерках время в ожидании Венделя Мааса ("Мучо"), — все это время она вспоминала, вспоминала, перетасовывала толстую колоду дней, которые казались (и разве не она признала это первая?) более или менее одинаковыми, ловко выдающими одни и те же образы, словно карты фокусника — каждая отличная сразу видна наметанному глазу. Лишь на середине телепрограммы Хантли и Бринкли она припомнила, как в прошлом году около трех ночи раздался междугородний звонок — она так и не узнает, откуда (если, конечно, он не оставил дневника), — сначала голос в густых славянских тонах представился вторым секретарем Трансильванского консульства в поисках сбежавшей летучей мыши, потом произошла модуляция в пародийно-негритянский акцент, затем — в агрессивный говорок пачуко со всеми полагающимися словцами, вроде chinga или maricone; потом заорал офицер гестапо: нет ли у нее родственников в Германии? и в конце концов раздался голос Ламона Кранстона, которым он говорил всю дорогу в Масатлан. — Пирс, пожалуйста, ей едва удалось вставить слово, — я думала, у нас…

— Но Марго, — с напором, — я только что от комиссара Вестона. Старика в комнате смеха прихлопнули из того же духового ружья, что и профессора Квокенбуша, — или что-то в этом роде.

— Ради Бога, — сказала она. Мучо перевернулся на бок и уставился на нее.

— Почему бы не повесить трубку? — разумно заметил он.

— Я все слышу, — сказал Пирс. — Думаю, настала пора Призраку нанести Венделю Маасу скромный визит. — Опустилась тишина, мертвая и абсолютная. Итак, из его голосов это был последний, который она слышала. Ламон Кранстон. Та телефонная линия могла пролегать в любом направлении, быть какой угодно длины. Ее спокойная неопределенность, постоянно видоизменяясь все эти месяцы, превратилась в ожившие воспоминания: его лицо, тело, то, что он ей давал, то, о чем говорил, а она то и дело притворялась, будто не слышит. Ему это в конце концов надоело, и теперь она уже о нем почти забыла. Призрак ждал год, прежде чем объявиться. И вот — письмо от Мецгера. Может, Пирс звонил в прошлом году, чтобы рассказать о дополнении к завещанию? Или он решил внести поправки уже после звонка — увидев, например, безразличие Мучо и ее досаду? Она чувствовала себя подавленной, подставленной, ловко одураченной. Ни разу в жизни ей не приходилось быть душеприказчиком, она не знала, с чего начать, и не знала, как сказать об этом лос-анжелесским юристам.

— Мучо, милый! — воскликнула она в приступе беспомощности.

Мучо Маас, уже дома, энергично переступал порог второй двери.

— Снова провал, — начал он.