Лошадь

В один из тех дней, когда погода на улице до того студеная, что и нос на улицу не хочется показывать, а вьюга завывает снаружи словно дикий зверь, в дверь дома местного доктора раскатисто постучали. Дверь отворилась и через порог в комнату ввалился крупный бородатый мужчина, в полушубке до колен и с толстым кнутом, собранным в несколько колец. Он хлопнул дверью, заставив только что ворвавшиеся в вместе с непогодой снежные хлопья плавно опуститься на пол.

Навстречу ему, словно курица, размахивая руками вылетела горничная.

– Куда же ты прешь, окаянный? – накинулась она на мужика.

– Доктора просят, очень нужно. Срочно видеть хотят – оправдался мужик. Стянув шапку в знак покаяния.

– Сядь сюда! – бросила ему горничная, указывая на табурет при входе – Сейчас позову доктора.

Переваливаясь на коротких ногах, она поднялась по лестнице на второй этаж.

Доктор сидел за столом своего кабинета. Он нахмурился и поднял голову к двери, когда услышал шаги на лестнице. Обычно старуха-горничная в это время к нему не поднималась. Исключением была лишь крайняя нужда. Вечер был его личным временем, когда он закрывался в кабинете и занимался научной работой. Пациентов он принимал днем, в пристрое, специально отведенном для этих целей. Раз горничная решила его потревожить, значит случилось что-то серьезное.

В дверь коротко, но настойчиво, постучали.

– Войдите – ответил доктор, немного помедлив.

– Простите, Федор Алексеевич, возничий приехал. Говорит, доктора просят.

– Что случалось? Не спрашивала?

– Нет. Торопит. Не стала вопросами докучать.

– Хорошо, хорошо. Скажи, сейчас спущусь. Вещи мои дорожные собери. Наверно поеду.

– Да куда же? Метель такая, хозяин собаку на улицу не выгонит.

– Работа такая, Антонина Митриевна… – устало ответил он и встал из-за стола.

Горничная вышла из кабинета и за дверью послышались ее торопливые шаркающие шаги.

Доктор вышел из-за стола и поднял саквояж стоящий на полу поблизости. Поставил его на стол, открыл, покопался рукой, проверяя все ли на месте. После, не мешкая направился к двери и уже было открыл ее, да так и замер. Затем повернулся, нехотя, словно превозмогая себя, вернулся к столу. За цепочку вытянул из брючного кармана ключ, открыл им ящик стола и осторожно извлек содержимое – большой сверток, замотанный в плотную холщовую ткань. Не разворачивая сверток, он осторожно положил его в саквояж. Закрыл ящик стола и вышел из комнаты.

Когда появился доктор, кучер бросился к нему навстречу.

– Спаситель – причитал кучер, снова стягивая с головы мокрую от пота меховую шапку.

– Полноте. Что случилось? Рассказывай, не тяни – остановил его доктор.

– В соседней деревне барину плохо стало. Очень просят явиться, бояться как бы не помер.

– А что случилось с ним?

– Да говорят – ужинали они. Только-только смеялся, чарку пил, как вдруг замер и побледнел сразу, будто смерть его поманила. Думали подавился, давай по спине хлопать, живот толкают, а не помогает – дурно ему. Ну они сразу за вами послали. Только и крикнули в дорогу, мол, немного отпустило, но слаб, совсем слаб. Вы уж поторопитесь, спаситель! Как бы барину поправиться, ведь горе же какое, не пережить! Он мне бывало и копейку давал, под хорошее настроение. Святой, можно сказать, человек.

– Ну будет. Сейчас соберусь и поедем. Кони как у тебя? Свежие? Снега много, доедем ли?

– Ой доктор, да кобыла одна у меня в санях. Крепкая она, выдержит.

– Ну хорошо. Сиди, сейчас вернусь

Доктор вернулся к лестнице на второй этаж. Там располагалась кладовая с мощной дубовой дверью под замком. Он открыл дверь и теперь разглядывал содержимое шкафа, обхватив длинными тонкими пальцами подбородок и крепко размышляя. Там, в темноте и прохладе, на рядах полок, стояли бесчисленные склянки всех мыслимых размеров – с мазями и порошками, бальзамами и настоями неведомых цветов. Одна из склянок так возбудила любопытство кучера, что ему померещилось будто один из настоев поставлен на диковинной ящерице о двух головах, от чего кучер даже привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть немного из-за спины доктора. Но кстати появившаяся горничная цыкнула на него, от чего кучер покорно плюхнулся на табурет, словно пойманный с поличным малолетний шалопай.