Лось

Если в тебе сто шестьдесят килограммов живого веса и имеется застарелая травма позвоночника, то подъем с кровати — это серьезный ритуал, зачастую сопровождающийся целым набором звуков в виде кряхтенья, сопенья, скрипа, иногда возгласами «твою мать!» и чем покрепче, и почти всегда — неприятными ощущениями. И никакой катаклизм уже давно не вынудил бы меня подпрыгнуть и помчаться куда-то. Даже пожар или наводнение. Десять пудов суеты не любят, их надо перемещать по всем направлениям степенно.

Но жуткий реалистичный сон, где я зачем-то наглотался таблеток, а потом злые тетки в белых халатах закачивали мне воду со всех сторон (и с нижней тоже!!!), заставил подскочить настолько резво, что еще почти минуту я напряженно ждал привычной расплаты за спешку.

Не болело.

Или не так: болел живот, болело горло, болело то самое место, куда… (не вспоминать!!!), болела голова, но спина… не болела!

До меня наконец-то дошло, что жмуриться в ожидании приступа не обязательно.

Первое, на что наткнулся взглядом — это голые мосластые коленки. Слабо волосатые. Судя по положению в пространстве, мои, но так-то — нет.

Поймите меня правильно: сто шестьдесят кило, они не за один день ко мне пришли, я их копил последовательно около тридцати лет со злополучной травмы, закрывшей путь в большой спорт и наложившей массу ограничений на остальные области жизни. Но и до неудачного падения я не был задохликом, выступая в тяжелом весе, так что ноги у меня были соответствующие. Не эти.

Потыкал в колени и ляжки пальцем. Ощущения говорили, что ноги все же мои. Хотя тоненькие с просвечивающими венками кисти рук моими тоже не были. Задрал майку — трусов не обнаружил, а все хозяйство, не накрытое привычным пузом, в мельчайших подробностях предстало перед не близорукими теперь глазами.

— Ну, привет.

— Масюня, зайчик, ты как?.. — раздался от двери женский голос.

Где-то на периферии отметил: Масюня… зайчик…это ко мне?

Но даже странное обращение не перебило мой шок:

— Я его вижу…

— Зайчонок, кого ты видишь? — растерялась посетительница.

— Его. — Вернул майку на место, улегся и укрылся с головой казенным одеялом.

— Сыночка, тебе плохо? У тебя галлюцинации? — подскочила и стала тормошить женщина.

Только тут сообразил, что эта особа чуть старше моей дочери, обращается ко мне как к сыну. Выглянул из-под одеяла: нет, мамой моей она точно не была.

— Масюня, ну не молчи! Скажи, как ты себя чувствуешь? — продолжала теребить меня дамочка.

Я сошел с ума, женщина сошла с ума, мир сошел с ума…

Ничего, всех нас вылечат.

— Нормально. Сейчас усну, проснусь, и все станет нормально. Совсем нормально!

И уснул.

Унылый бред со мной-заморышем в главной роли заканчиваться не желал.

— Проснулся, сыночек? — спросила молодая женщина, сидевшая на стуле рядом с кроватью, стоило вновь открыть глаза. Мадам была ничего так — фигуристая, но, что характерно, не та, что намедни.

— Да, мама, — раз от меня ничего не зависело, решил не сопротивляться и плыть по течению.

— Узнал! — радостно выдохнула она, — Узнал!!! Я верила, я знала!!! — И она стала покрывать поцелуями мое лицо и ладонь, которую сдавила в крепком захвате, — Узнал! Кровь-то не водица!

— Мам-мам-мам! — начал отбиваться я от ее ласк, — Мам! Мне бы…

— Судно подать? — встрепенулась женщина, догадавшись о моих потребностях.

— Да я сам!

— Сам, когда доктор разрешит! Ну, не стесняйся, что я там не видела! — залепетала она, пытаясь подставить мне специальный сосуд, чему я отчаянно сопротивлялся.

На мое счастье в палату зашла целая делегация в белых халатах, прервав нашу возню, в которой я вот-вот бы слился.

— Так! Я смотрю, очнулся, наш любитель таблеток? — при виде врача — а никем иным этот внушительный мужчина в окружении сразу пяти разновозрастных, но поголовно красивых женщин быть не мог — «мама» смущенно спрятала судно обратно под кровать, — Как самочувствие, пацифист?

Я и пацифист? Шутка юмора до меня не дошла, но прислушался к себе:

— Нормальное, вроде бы.

— Ага! Речь связная, вопросы понимаем…

— Что тут понимать-то?..

— А скажите-ка мне, голубчик, как вас зовут?

Вопрос на миллион. Я совершенно точно знал, как меня зовут: Михаил Лосев, что регулярно во всех компаниях сокращалось до Михи, Лося или Лосяша. Еще те, кто знал меня по армии, частенько по старой памяти обзывали Бурым, совмещая в одном прозвище намек на имя и характер. Жена в порыве нежности могла ласково назвать Мишуткой или Медвежонком, хотя, это она мне, конечно, льстила. Но есть здравые опасения, что сейчас все варианты окажутся не к месту.

— Мы-ма-ми… — неуверенно начал я мычать и заикаться, вспомнив о «Масюнечке».

— Сыночка! — счастливо всплеснула руками «мама», обрадовавшись правильному началу.

— Варвара Трофимовна! Выйдите! Зайдёте, когда я разрешу!

— Конечно-конечно… — и «мать», робко и даже заискивающе улыбаясь, смылась из палаты.