Лиза

Лазоревое небо было так высоко нынче, что казалось, будто парит на землёю лёгкая перина. Редкие облачка, как пёрышки разметались по этой голубой прозрачности тут и там. Солнце ещё не поднялось высоко, ещё не набрало в себя жара и теперь грело ласково, едва касаясь кожи, как касается её тёплою лапкой своею игривый и ласковый котёнок. От ещё не крашеной новой беседки, от скамьи крепко пахло нагретой смолистою сосною. Где-то в саду, укрывшись в ветвях ранетки, выводил свою тонкую дрожащую трель хохлатый задорный свиристель, выделяясь из многоголосия общего птичьего ликования солнечному дню. Осторожный ветерок приносил с лугов напоённый мёдом, тёплый и влажный от недавней росы дух — тот дух, который так щемит воспоминаниями сердце человека, перешагнувшего рубеж зрелости, тот, который зовёт куда-то юное сердце и навевает мечты трепетные и наивные, тот, который делает таким сладким пробуждение, обещая новый, исполненный тихих радостей бытия день.

Лизонька грациозно склонилась над книгою. Это было не то показное изящество, коим так склонны прельщать мужское сословие опытные в амурных делах дамы, о нет, это была та естественная, нежная и хрупкая грация, коя присуща ангелам, лишь недавно воплотившимся в образе юной девы, едва-едва вышедшим из той скорлупки, что сковывает и делает угловатыми движения четырнадцати- а то и пятнадцатилетнего существа.

Ей было покойно и радостно, как бывает покойно человеку, живущему в ладу с самим собою и с миром, любящему и себя и мир, ожидающему от жизни лишь радости и... Но тише, тише! станет ли автор говорить здесь это слово, это сладкое всякому девичьему сердцу слово. Читатель и сам его знает, так не будем же снова произносить его, дабы не утратило оно своей прелести от частого повторения.

Лиза так хорошо ощущала сейчас свою связь с миром, с этим садом, небом и солнцем. Исподволь впитывала она каждый звук, достигавший слуха, пока глаза бежали по строкам романа. И только иногда живот отвлекал её от чтения тихим и сытым урчанием своим, колдовал над крылышком куропатки, обглоданным на завтрак.

О сколько уже горящих и ненасытных мужских взоров знал этот стан, эти щёчки, коих красоту сравнить можно разве что с нежнейшими лепестками благоуханной розы! Но ни один ещё колючий мужской ус не касался их в быстром поцелуе. А между тем, трепетные губки и юная грудь и исполненный тихой задумчивости взор карих глаз её уж верно будили фантазию не одного дамского угодника; не одного даже отца семейства смущали они, заставляя спешно отводить взгляд, дабы не выдать неподобающих положению чувств и желаний.

Она вздрогнула от неожиданности, когда Варвара Сергевна, неслышно подступившая к беседке через сочную лужайку, вдруг позвала её.

- Лизонька, вот ты где. Всё читаешь, свет мой, всё портишь свои ясные глазки... А я к тебе с известием.

Лиза отложила книгу, взглянула на матушку. Варвара Сергевна — женщина моложавая, статная, ещё не растерявшая среди четырёх десятков минувших лет былой своей красоты — облокотилась на беседку с той стороны, залюбовалась красавицей дочерью.

- Который уже час, маменька? - Лиза потянулась, улыбнулась матери.

- Уж полдень близится, - отозвалась та. - Что читаешь, свет мой? Я чай, всё Лескова?

- Нет, maman. Господина Сорокина новый роман. А что за исвестие?

- Пал Дмитрич приехали...

При этом имени Лизино лицо омрачилось. Набежало на него облачко, застлало взор, затмило трепетную девичью улыбку, оборвало потягивание на самом сладком месте.

- Вот как... - произнесла она. - И что же надобно господину Верховецкому?

Варвара Сергевна поднялась в беседку, села рядом с дочерью, обняла за плечи, прижалась на мгновение щекой к её щёчке, словно хотела напитать уже испуганную увяданием кожу свою безудержной силою юности.

- Да что ж ему ещё надобно-то, - сказала, оглаживая чёрные и блестящие Лизонькины волосы. - Ай не знаешь? Закрылись в кабинете у батюшки. О тебе говорят, вот помяни моё слово. Пойдём, душа моя, я розовой воды приготовила освежиться тебе.

- Не хочу, - поморщилась Лизонька. - Не хочу видеть его.

- Как же это, «не хочу»... Пал Дмитрич для того только и приехали, чтобы говорить с папенькой о тебе и ручку твою целовать.

- От него ужасный запах, maman! Он же мужиком пахнет — лошадью да собаками.

- Эк ты, мать моя! - покачала головой Варвара Сергевна, смеясь. - А чем же ещё должен пахнуть конезаводчик-то. А Пал Дмитрич ещё и охоте пристрастен. Потому самый что ни есть мужской запах имеет.

- Нет, нет, не говорите мне о нём, не хочу, он несносен. Он бывает груб и... и лицо у него красное и сморщенное, как лежалая свёкла. Он же старый!