Лисенок Вук

Солнце садилось. На прощание оно ещё раз заглянуло в лес, где удлинились тени и тихо заворковали горлицы с кроткими глазами. В красном свете утопали стволы деревьев; с жужжанием возвращались домой пчёлы, и в звонкую песню сливались сотни птичьих голосов.

Потом пение стихло, и когда вместо полыхавшего за холмом пламени рассеялся пепел от потухших облаков, лишь чёрный дрозд продолжал распевать с весенним жаром, но этого неисправимого гуляку не трогало, что скажет о нём лес.

От земли уже шёл тёплый пар, и деревья в цвету посылали друг другу душистые весточки с малютками ветерками, которые застряли здесь после какого-то весеннего урагана и обжились в кронах цветущих черешен.

В долине, где протянулось озеро, всё громче разговаривали лягушки, хрипло кричали цапли, ссорившиеся из-за ночлега, и, со свистом рассекая крыльями воздух, летали дикие утки.

Жужжа и гудя носились крупные вечерние жуки, а за ними, как тени, серые летучие мыши.

Чёрный дрозд тоже готовился ко сну. Его флейта звучала уже тихо, нерешительно, и повсюду в гнёздах певцы собирались закрыть глаза, когда он отрывисто вскрикнул отчаянным голосом, и всё живое попряталось в тень гнёзд. С треском разорвал тревожный крик дрозда глубокую тишину, и из-под куста вылез лис Каг, гроза здешних мест.

Глаза его горели зелёными огоньками, и, казалось, он не обращал внимания на дрозда, чей вопль, как проклятие, понёсся за ним вдогонку. Каг с шага перешёл постепенно на бег, и дрозд не полетел за ним. Тишина и серебристая мгла окутали лес, – ведь луна уже поднялась над долиной, где воцарились туман и мрак.

Каг залёг под кустом.

– Погоди, Черномазый! Не долго тебе мешать моей охоте! Было бы у меня поменьше хлопот с малышами, я сломал бы тебе свистульку.

Задрав кверху влажный нос, он ловил носящиеся в воздухе запахи, как силки – птиц.

– Идёт Инь, – сказал он сам себе. – Ей надоело ждать. Такая нетерпеливая! Точно на каждом кустике висит по куску мяса.

Из тени выскользнула тень. Каг пропустил вперёд свою жену, которая была уже, конечно, не такой привлекательной молодой лисичкой, как в феврале, когда сверкал снег и Каг искусал до крови полдюжины рыцарей лисов, отбив у них Инь, которая потом покорно последовала за ним в лисий замок на берегу озера.

Велика была любовь, многочисленно потомство. А теперь велика забота. Инь исхудала, её красивая мохнатая шубка облезла, и она теряла терпение, если Каг долго не нёс добычи.

– Инь, – позвал её Каг, – я здесь.

– Где ты шатаешься? Где еда? – Инь оскалила зубы.

Каг был терпеливым, хорошим мужем. Нелёгкое дело вырастить столько малышей!

– Не злись, Инь. Еда есть, но я не смог притащить её, и Черномазый накричал на меня. Я спрятал добычу. Иди по моему следу и принеси сюда. Я постерегу тебя.

Водя по земле носом, Инь бежала по свежему следу Кага. Что-то белое сверкнуло в темноте. Полная подозрения, она остановилась, но подул ветер, и нос её уловил самый прекрасный запах, какой только можно пожелать.

Она подняла с земли тяжёлого гуся и затрусила к мужу.

– Не сердись, Каг, вечно меня донимают заботы, оттого я такая злющая. Куча хлопот с малышами, – сказала она, положив возле себя гуся.

– Нельзя всегда злиться, – возразил Каг, – ты же знаешь, только о вас я и думаю. Я с трудом подобрался к гусям, ведь их стерегут. Шум поднимать я не хотел. Пришлось ждать. Лишь этот подвернулся мне, но, скажу тебе, он и не пискнул.

Усталая Инь нежно прилегла возле мужа.

– Отдохнём немного, потом отнесём добычу.

– Нет, закуси хорошенько, – сказал Каг. – То-то и беда, что в брюхе у тебя пусто. Я тоже люблю малышей, но не стоит ради них себя губить.

– Их много, Каг. Им не хватит…

– Поешь, Инь; когда отнесём гуся домой, я попробую раздобыть ещё одного. Или двух. Но ты должна есть, ведь от тебя уже только кожа да кости остались.

Притянув к себе гуся, Инь перегрызла ему шею с такой лёгкостью, точно отсекла ножом. Потом время от времени слышался лишь хруст косточек. Когда она добралась до гусиной головы, Каг сказал:

– Не сломай себе зубы. Голова у гуся очень твёрдая.

Затем Инь после уговоров мужа обглодала ещё ноги и крыло.

Каг не притронулся к гусятине.

– Ещё успею поесть, – сказал он, – мне попались два Чуса; я не голодный.

Чус – это ящерица, которая любит греться на песочке, и Каг обычно ел ящериц на обед. Еды на один зуб, да и не больно вкусно, но голодные лисы неразборчивы.

– Пошли! – сказал Каг, подхватив гуся.

И две тени двинулись к лисьему замку на берегу озера. Ноша была нелёгкой, и Каг погодя опустил её на землю.

– Мне взять? – подползла к нему Инь.

Каг ничего не ответил. Его слух уловил какой-то тихий шорох. Лисы застыли на месте. Шорох стих.

Водя носом по земле, Каг сделал небольшой кружок. Потом вдруг остановился и засмеялся.

– Здесь Унка. Хочешь её, Инь?

Унка была из семьи лягушек, и теперь, как только над ней загорелись зелёные фонарики, глаза Кага, она, дрожа, поползла в траве.

– Я сыта, Каг. Пошли.

Каг схватил лягушку, и та не успела квакнуть, как он проглотил её.