Линия ангелов

Я держала в руках свежевышедший журнал, который запросто может стать раритетом уже завтра. Он разошелся огромным тиражом буквально за сутки. В том журнале содержалась приоткрытая тайна, и вожделеющая публика жаждала выпить ее до дна.

Интересующую всех тайну открыла я. Взорвала ее. Тайна разлетелась на сотни фотографий и осела на полосах «Наклонной плоскости» — журнала с известным скандальным реноме, где я работала вот уже почти десять лет…

Я скосила глаза на красочное фото, украшавшее глянцевую обложку. Огромная старинная кровать под роскошным бархатным балдахином. Надпись под фотографией гласила: «Ангел-cityпредпочитает черные шелковые простыни. В этом номере Мирмекс раскрывает для наших читателей интимные подробности из жизни таинственного мистера Стефана Гарланда».

Мирмекс — это я. Псевдоним ловкого и изобретательного папарацци, который не дает спокойно спать знаменитостям. Мирмекс — это образ жизни. Мирмекс — это сама жизнь.

Моя жизнь.

Заполненная лишь щелчками фотоаппарата «Никсон» и интимными фотографиями из чужого звездного бытия.

Но сегодня — день моего торжества. И торжества Мирмекс как фотографа. У нас с ней это получилось. Мы добрались до пресловутого Ангела-city, таинственного Стефана Гарланда, и выхватили вспышкой фотоаппарата кусочек его замкнутой жизни.

И показали всему миру…

— Не нравится мне это, — затушив только начатую смрадную сигарету, произнес Барни. — Очень подозрительная тишина. — Он потянулся за новой сигаретой, шумно затянулся и повторил нараспев: — Не нравится мне это.

Мне тоже все не нравилось. Включая подозрительную тишину. Со дня опубликованных снимков из особняка Ангела-city прошло практически три недели. Публика уже захлебнулась от эмоций, успокоилась и выдохнула, заново проголодалась, требуя новых «фотоделикатесов», а со стороны Стефана Гарланда не последовало никакой реакции. Как будто сенсационные снимки вообще никогда не появлялись в печати. Как будто он о них ничего не знает.

Барни, мой редактор, был страшно разочарован. Обычно, когда я взрывала очередную «бомбу», редакция на некоторое время превращалась в бедлам. Стены ее сотрясались от звонков рассвирепевших «звезд» и их буйных адвокатов, а также от трелей восторженных поклонников и невменяемых психопатов.

Барни весь этот дурдом чрезвычайно нравился, он буквально купался в волнах бушевавших эмоций, что девятым валом затапливали редакцию по самую крышу.

Он страстно надеялся, что, после того как в «Наклонной плоскости» появятся фото из особняка Гарланда, начнется новое извержение Везувия, что легионы адвокатов Ангела-city будут атаковать редакцию на бронетранспортерах, телефоны от триллиона звонков расплавятся и стекут жидкой пластмассой со столов, а почтовый ящик просто разорвет от обилия официальных и неофициальных бумажек.

А вместо всего этого — тишина… Ти-ши-на. Абсолютная.

Однако я не стала говорить Барни, что с некоторых пор мне начало мерещиться, что я теперь в этом мире не одна. Я ощущала всем своим существом незримого некто, кто отныне существовал параллельно со мной. Бесстрашная Мирмекс стала часто оборачиваться по сторонам, начала вздрагивать от телефонных звонков, с ужасом смотрела на запечатанные конверты, которые приходили на мое имя. И что хуже всего — боялась засыпать одна в своей крохотной квартирке. И помногу часов лежала в постели с распахнутыми глазами, цепляясь влажными пальцами за край одеяла и таращась во тьму. Как будто ожидая, что из живого мрака выйдет тот самый загадочный параллельный некто.