Лихие дни

Маринка стояла у крыльца и задумчиво смотрела на снежную дорогу. По дороге шла конница. Красноармейцы молча сидели в своих высоких седлах. Они не пели песен и не смеялись. Сдвинув брови, красноармейцы сурово смотрели вперед, и видно было, что на сердце у них тяжело. Красная армия отступала.

Возле палисадника пригорюнившись стояли соседки. Маринкина мать тоже была с ними. Одна из соседок не выдержала, всплакнула. Это увидел молодой красноармеец на высокой вороной лошади.

— Эй, тетка, не плачь, — крикнул он, — мы скоро вернемся!

— Знаем, что вернетесь, да пока солнце взойдет, роса очи выест, — покачала головой соседка. — Каково будет ждать-то вас! Ведь мы теперь немцу отданы.

— Не отданы, не бойся, — нахмурясь, сказал другой красноармеец, — мы своих людей да свою землю так просто врагу, не отдаем!

Соседки поговорили, повздыхали и тихонько разошлись по домам. И мать ушла в избу. А Маринка стояла до тех пор, пока последний красноармеец не скрылся за придорожными вербами.

Деревня взобралась высоко на гору. Ее так и зовут Зеленая Горка. И Маринке от своего крыльца были далеко видны снежные поля, розовые от солнца, синие гряды ближних и дальних лесов, соседняя деревня с ее садами… Сейчас сады стоят запушенные инеем, а как зелено там летом!

А вот там, направо, река. На отлогом берегу ее чернеет другая деревня — Отрада. Через Отраду, через отрадинские поля пролегает большая проезжая дорога. Сегодня утром видели, как по этой дороге прошла отступающая красная пехота. Проехали пушки, прошумели машины… На этой самой дороге в любой день, в любой час могут появиться и страшные фашистские войска…

Маринка никогда ничего не боялась в своей жизни. Ей просто как-то не случалось бояться. Правда, очень страшно было, когда с колхозного двора выскочил бык и погнался за нею. Как она бежала тогда! Потом как-то ее вместе с подругами застала в лесу гроза — это тоже было страшно… Сейчас Маринка вспомнила об этом, и ей показалось, что те страхи были совсем не страшные и даже смешные. Но вот теперь…

Теперь словно черная тяжелая туча надвигается на их деревню и хочет задушить их. Эта туча все ближе и ближе. Убежать от нее некуда. Кто остановит эту тучу, защитит деревню!

Маринка вздрогнула, поежилась: мороз, пока она стояла, забрался под полушубок. Она пошла было домой, но в это время из-под горы показались ребята. Впереди с деловым видом шагал ее брат, Ганя. Лохматый Кудряш бежал рядом, весело помахивая хвостом.

— Ты где это ходишь? — закричала Маринка. — Обедать не приходил, чай пить не приходил! А тут все время конница шла.

— Без тебя все знают! — ответил Ганя и повернул к дому.

Маринка заметила, что он устал и что в карманах у него что-то звякает и топорщится.

— Опять в лесу шатался, — проворчала она. — Вот скажу матери!

Но Ганя, не отвечая, снял свои лыжи, убрал их и, придерживая руками карманы, прошел в избу. Маринка поспешила за ним — интересно, что это он притащил.

На улице было еще светло, снег искрился, окрашенный красноватым сиянием печального вечернего солнца, а в избе уже сгущались сумерки. Мать ушла за водой, дед убирал колхозных лошадей. Только бабушка была дома и возилась у печки.

— Куда вас опять леший гонял? — заворчала она на Ганю. — В такое время ходят везде! Бой кругом, бомбы бухают, а они разгуливают, словно завороженные, словно их и пуля не возьмет! Чего натащил опять?

Ганя, забившись за печку, молча разгружал свои карманы.

— Чего натащил, говорю? — закричала бабушка. — Все равно всю твою дрянь в печку побросаю!

— Побросай, — ответил Ганя, — чугуны-то у тебя из печки живо вылетят!

— Он, наверное, каких-нибудь пуль разрывных набрал, — сказала Маринка и, подкравшись, заглянула за печку.

На приступке за печкой красовалось Ганино добро: кусок пулеметной ленты, поблескивающий патронами, смятая красноармейская фляжка, проволока, гайки и болтики, корявый осколок снаряда, испорченный полевой бинокль… С тех пор как по лесам и полям прошел фронт, там, где прятались зенитки и били по врагу из засады, там, где хранились боеприпасы, там, где стояли в лесу красноармейские части, — всюду можно было найти множество интересных вещей.

Маринка подобралась к Гане поближе.

— Это откуда, а? — спросила она, тихонько дотрагиваясь до пулеметных патронов.

— Из окопа, — ответил Ганя.

— А вот это?.. Да это бинокль был! Тоже из окопа?

— А это из «Хенкеля», который обгорелый за Отрадой лежит.

— А вон там, в уголке, в синей бумаге завернутое — что это?

— Не трогай! — вдруг закричал Ганя. — Не дотрагивайся!

Маринка отдернула руку.

— Порох, да? — шопотом спросила она.

— Может, и порох, — сурово ответил Ганя. — Только тебя сюда не звали и тебя здесь не спрашивают!

— Зажги лампу, Маринка, — сказала бабушка, — темно становится. Да окно занавесь получше, чтоб не просвечивало.