Лида

Оранжевеющим летом, собственно ближе к середине августа, когда муравьи и прочие неосязаемые людьми мелкие организмы запасают граммы тёплого жира под кожу Лиде было не до веселья и даже вообще-то грустно. Она беззвучно и недвижимо сидела у свежего окна, рассматривая прожилки на своих одиноких руках и вспоминала двухнедельное прошлое, когда пальцы Виктора касались этих самых теперь никому не интересных прожилок. Лида грустно вздыхала, и даже было жалко, что грудь её, никем ещё не примятая, то и дело двигалась вверх и вниз не от возбуждённого дыхания, а в бессмысленной тоске.

Виктор был первым человеком, даже можно сказать мужчиной из хорошей семьи, которому было позволено коснуться Лидиной кожи на руках и чуть выше локтя за суставом. Он имел все незначительные преимущества, которые обычно позволяют – может быть даже в какой-то мере гарантируют – мужчинам первый успех у нераспробованых и практически молодых ещё женщин. У него были лошадиного цвета добрые и симметрично лежащие на лице глаза, цветущая и унавоженная каким-то твёрдым мужчиной мама, были стихи и свежие мысли для бесед, алкогольная притягательность от отца, умеренный перфекционизм плюс ещё деньги на глупости и дамские хотелки. Виктор был пилигримом или даже аборигеном – а точнее ни тем и не другим – в жарких землях Лидиного прорастания сквозь развращающее студенчество.

Лиде самой не было понятно, что пошло не так, и даже некоторые сцены из их отношений вообще казались изумительными в своей гармонии. Ну например, когда Виктор разлюбезничался с ней настолько, что сходил домой за гитарой, а после без смущения и фальши на протяжении получаса пел ей песни о земляничных полях, о морже и о том что счастье – это тёплый пистолет, но это уж она не поняла о чём и просто слушала, бестолково улыбаясь. Ну или когда они вместе ходили в кинотеатр и сидели рядом в одной и той же общей для всех темноте, и маленький Сальваторе на экране уже стаскивал по лестнице бездыханного киномеханика Альфредо, и в ряду сзади кто-то громко чавкал неизвестно чем, так вот в это самое время Виктор целиком был сосредоточен на Лиде или даже может совсем и не на ней, но Лида была уверена, что именно на ней.

Почти четыре месяца они что-то делали вместе или порознь, но думая друг о друге как о чём-то вездесущем и присутствующем каждое мгновение рядом, как будто это навсегда и кем-то так задумано. Но потом, внезапно – даже без предупреждения или предварительного звонка утром – Виктор сказал, что всё кончено или почти кончено и даже высморкался в присутствии Лиды, но не желая её намеренно оскорбить. Лида, услышав это почти вплотную и даже ещё ближе, впервые почувствовала сухое место у себя под языком и недалеко от него запломбированный в прошлом году зуб, нестерпимо заболевший от предстоящих месяцев одиночества. Она заплакала и даже судорожно дёрнула рукой как в театре, но не так грациозно, а почти что наоборот, по-дурацки, и ушла в сторону от Виктора на несколько шагов, а затем ещё дальше. А Виктор молча смотрел ей вслед, думая о впустую потраченных, даже почти потерянных днях, проведённых в сизифовых попытках добиться от Лиды близости, которую она ещё не могла понять всем своим телом и принимала за случайную невоспитанность росшего без наказаний мальчика.

Было бы ошибкой – и даже может быть большой! – считать Виктора наглецом или там ещё что-то такое вредное про него думать, даже если он и не жил на свете девятнадцатилетним ангелом или мечтающем о добродетелях отроком. Виктор был самым обычным подростковым мужчиной, знакомый своей маме с детской стороны, но округлившимся до срока девушкам представлявшимся со стороны уже другой, растущей не по его желанию, а в рамках природной эволюции. Расставание Лиды и Виктора, впрочем, как и их несостоявшееся сближение, ну и знакомство конечно и несколько прогулок с касаниями Лидиного плеча в каком-то парке – всё это было, есть и будет законом любовного противоборства между мужчинами и женщинами и вообще не известно кем всё это придумано и есть ли в этом вообще хоть какой-то разумный смысл.