Лицом к лицу с лесом

Да и зима прошла, прямо сказать, бездарно. По своему обыкновению, он праздновал лентяя. Экзамены не сданы и курсовые, понятно, не написаны. Нет, все, что полагалось, то есть лекции, он прослушал. Столбец автографов в потрепанной зачетке свидетельствует о том, что преподаватели долг свой выполнили и тихо испарились, а теперь долги остались только за ним, на немощных плечах его. Слова, слова… как они утомляют. Даже свои собственные, не говоря о чужих. В этой обыденной реальности мотается он с квартиры на квартиру, неприкаянный и без постоянного заработка. Если бы не частные уроки отстающим ученикам, — тоже время от времени, — давно бы ноги протянул. Скоро тридцать, и на привянувшей макушке предательски просвечивает лысина. Близорукость ставит многое под сомнение. Сны наводят тоску, а главное — все одно и то же и никакого сюжета: мертвая желтая равнина, лишь изредка, в «удачные» ночи появляются на ней чахлые деревца и голая баба. На развеселых студенческих сабантуях на него уже поглядывают с кривой усмешкой. Неизменный гвоздь программы — «весь вечер на ковре наш пьяный друг». Нет такой вечеринки, которую бы он пропустил. Тут он пока нужен. Ничто так не вписывается в интерьер и не сближает окружающих, как его бесцветный, «рыбий» облик. Многие из бывших однокурсников давно обзавелись дипломами и теперь каждое утро спешат с толстыми тяжелыми портфелями. А за полдень, возвращаясь со службы, бывает, столкнутся с серым ночным мотыльком, только что продравшим глаза, который в поисках пропитания выполз на свет Божий. Те, кто наслышан про его беспутный образ жизни, торопливо отводят его в сторону, чтобы с притворной досадой и жалостью дружно прописать лечение: «Одиночество!» Ему необходимо побыть одному. Он не лишен способностей, и сообразительностью Бог не обидел. Ему надо только закалить волю.

И всякий раз разводит руками — жест фальшивого отчаяния, — прислоняется к первой попавшейся стене и, обозначив дрожь в коленках, вопрошает слабым голосом:

— Но где? В самом деле, где?

Да, ему положительно нужно одиночество. Переосмыслить многие старые понятия, попытаться сосредоточиться на все более овладевающей им гнетущей усталости, проникнуть в ее суть. Но тогда он должен попасть в тюрьму, настоящую, без поблажек. Он себя знает (вымученная улыбка): стоит найти норку, юркнуть в нее, как тут же выясняется, что она сквозная. Туннель. Нет уж, увольте от одолжений. Либо — либо.

Одни принимают эти малоубедительные доводы, растерянно пожимают плечами и уходят. Но другие, настоящие друзья, чьим женам он симпатизирует, парочка без году неделя доцентов, те, кто напоминает ему о прекрасных днях юности и еще не забыл удивительные по своей оригинальности и глубине высказывания, которыми он щедро и непринужденно сыпал, когда они еще все вместе сидели на студенческой скамье, те, кому небезразлично его будущее, отлично понимают, что надвигающаяся весна для него во сто крат опаснее, поскольку его отношения с их женами, до сих пор протекавшие вяло и безболезненно, под воздействием небесной голубизны начнут бурно прогрессировать. Вполне естественно, что в один прекрасный день они «неожиданно» встретят его на улице и, просияв, воскликнут: «Вот что, голубчик, мы наконец нашли для тебя панацею от всех бед!» И он весь обратится в слух и выкажет радостную готовность немедленно принять их советы, но в глубине души слукавит, предусмотрительно оставив себе широкий путь к отступлению.

— Ну?

Лесной сторож. Он служит лесу. Спасает лес от пожаров. Да, это нечто принципиально новое. Причем работа легкая, мечта, а не работа. Полное, абсолютное уединение, и там он сможет собрать воедино осколки своего Я.

Где они откопали эту идейку?

В прессе, конечно. В тихом шелесте ежедневных газет.

Он поражен. До гомерического, почти истерического хохота. С чего вдруг? Что за мысль? Лес… Какой лес? А что, тут водятся леса? Ну, учудили!

Но они — сама серьезность. И на сей раз непреклонны. Не успевает он толком переварить сказанное, как они уже поджигают мосты, с такой тщательностью наведенные им для очередного бегства.

Сам же говорил: либо — либо. Ну вот!

Он деловито смотрит на часы, будто куда-то спешит, но… неужто не вспыхнет в нем хоть одна крошечная искорка?

До чего же он сам себе противен.