Летопись 1. Крылья черного ветра

…Следует ли верить себе? Если следует, то насколько? Следует ли говорить — это так, потому что я хочу, чтобы так было? Потому мне так нравится? Следует ли принимать сказку за реальность?

Вначале было Слово.

И Слово было — имя, то, что «не числится больше среди имен Валар, и не произносится более оно в Арде». И были — две дотошные дамы, гуманитарий и «технарь», не поверившие в то, что имя это означает — «Тот, кто восстал в мощи своей».

Вначале был вопрос.

Разве вспомнишь его теперь — тот первый вопрос, на который не найти ответа во вроде бы логичном повествовании. А когда ответ был найден, рухнула стройная схема, и шитая золотом ткань прекрасной сказки стала расползаться под пальцами… и — что за ней?

Вначале был взгляд.

Взгляд человека, не привыкшего делить людей на друзей и врагов, подлецов и героев, Черных и Белых. Не привыкшего слепо верить никому и ничему.

…Мы сами стесняемся признаться себе, что играем всю жизнь. Играем тайком от самих себя. Уверяем себя, что это только наша выдумка, сказка, это только наше… и — восхищаемся теми, кто свою сказку, свою игру смеет открыть другим, мучительно завидуем им: ведь это же так трудно — раскрыться, ведь будут бить, а что страшнее — смеяться будут — те, кто не посмел. Те, кто побоялся сделать это сам. Не каждый поступит так; но ведь и один удар — боль… И все равно — игра, мечта, сказка с нами. До конца.

Только — насколько сказка? Насколько — игра?

Когда-то, говорят, Джон Рональд Руэл Толкиен получил интересный отзыв от одного из своих собеседников — «не Вы написали „Властелина Колец“». И он был рад, что кто-то еще понял это.

Когда-то Бальзак говорил, что «Человеческую комедию» ему продиктовал его призрачный двойник. И «черный человек» подтолкнул Моцарта к созданию «Реквиема».

Что же это? Может — воображение творца. Может — иное бытие, которое не все способны видеть…

А если — все?

И каждый видит по-своему: свою грань единого целого, или, как принято сейчас говорить, свое отражение. Но большинство все же идет за Ведущим. Им может быть писатель, создавший сказку о своем видении (а кто и как развернул это видение перед ним?) — и в результате восторг, восхищение красотой изложения и талантом автора ослепляет и велит видеть только так…

Говорят, лишь те произведения истинно совершенны, в которых ничего не хочешь изменить, которые не хочешь дописать или продолжить. Таких мало, и книги Дж. Р.Р.Толкиена не входят в их число — утверждение, которое попытаются оспорить тысячи читателей, относящихся к «Сильмариллион» и «Властелину Колец», как к Библии. Однако тому, кто привык не только смотреть, но и видеть, очевидно, что в произведениях профессора Толкиена сказано не все.

Давайте скажем откровенно: то, что мы зовем Ардой, — есть. Мы в это верим, — каждый по-своему, — даже если разум говорит, что это бред, что этого не может быть. Это — есть. И — будет. И наше восприятие, наша вера в мир, зовущийся Ардой, меняет и творит его даже сейчас. И на то, что вы увидите, открыв эту книгу, — почти глас вопиющего в пустыне — смотрите сами. Попробуйте, по крайней мере. Не идите лишь по нашим следам. Ищите свое. Эта книга — лишь попытка докричаться.

Как это началось и почему? Долгий рассказ. Скажем одно — настало время поверить своим мыслям, видениям, бреду, снам — и логике. Зрение выискивало недомолвки и несоответствия в повествовании Толкиена. Логика заполняла лакуны. Эмоции проверяли правильность догадки. Видения и сны — ставили перед фактом: это было так.

…А может, все начиналось совсем по-другому?

«Ну-с, молодой человек, — сказал пожилой Назгул с цифрой 24 и эмблемой Моргульского гарнизона на нашивках, вертя в руках послужной список вытянувшегося перед ним в струнку молоденького благоговеющего призрака, — посмотрим, что там у Вас…»

Таким было начало. Безобидные шуточки, анекдоты «из жизни Моргульского Университета» — ничего больше.

И — Война Гнева, закрытые страницы в «Сильмариллион»: только через год поймешь, что ни разу не перечитала их.

И — одно имя, почти никогда не произносившееся вслух.

Вначале было — Имя.

Уже не вспомнишь, кем в первый раз было сказано: «Я видела. Так было». Когда в первый раз был закрыт и отложен в сторону «Сильмариллион» («Слушай, ну это уже ни в какие ворота не лезет! Лучше уж самим посмотреть…»). Кто впервые протянул насмешливо: «Конечно-конечно, это ведь мудрые в Эрессеа говорят…»

Когда за легендами о славных победах и прекрасных бесстрашных героях впервые — кровь не вся ушла в землю — стала проступать иная правда.

Это потом — смущенные оправдания: «Ведь Гарднер в своем „Гренделе“, по сути, сделал то же самое…»

Это потом: «Ведь не один же человек писал цикл о Конане…»

Это потом — странный взгляд в пространство и неестественно-ровное: «Я помню…»