Летний дождь (СИ)

Annotation

Хочется найти очень правильные слова, чтобы выразить своё восхищение Александру Дунаенко.

Случайный взгляд на фотографию – глаза – что-то в них дикое, цыганской свободой посверкивают, – шляпа – явно старая, из сундука, да как – к месту! – и – никакого позёрства, – шарф – ну шарф, как шарф – таких миллионы относили и выбросили, всё вместе беззвучно кликнуло и сошлось, и я уже на одной из бесчисленных страничек Литпортала "Что хочет автор", заглатываю абзац за абзацем "Есть ли жизнь на Марсе?", возвращаюсь, перечитываю, любуюсь поэтической красотой динамики текста, его точёной структурой; рассказ как будто соткан из тончайших эмоциональных нитей и они, переплетаясь, казалось бы, весьма незамысловатыми узорами, действуют на меня гипнотически, остановиться совершенно невозможно, дела заброшены, отложены звонки и мысли о приготовить чего-нибудь приличное на ужин кажутся какими-то неуместными, проще говоря, пропал человек для окружающих. Рассказ за рассказом – точное попадание, ничего лишнего, ненужного.

Александр Дунаенко – мастер чистосердечного и честного вранья. С азартом, концентрированного. Он дразнит, смешит, возбуждает. И – будит, что ли?

Ко мне вдруг вернулось давно забытое ощущение новизны теплых естественных человечьих чувств.

"Не формат".

Ха. А на чём, собственно, мир-то держится? Да и далеко не все рассказы – "не формат" – если некоего читателя беспокоят нравственные условности – навязанные ли собственным мировосприятием, общественным удобством ли – какая разница? – пожалуйста, не только делайте акценты на "о чём", но и попробуйте получить удовольствие "от того, как" – и читайте, читайте – Вам прибавится. …ведь каждый его рассказ – подарок. …И захотелось тихонечко напомнить о том, что самые лучшие подарки мы преподносим себе сами.

Тия Сычёва

Александръ Дунаенко

УБИЙСТВО

КАК Я ЧУТЬ БЫЛО НЕ ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ

ПУТЬ К СЕРДЦУ МУЖЧИНЫ

ИДЕАЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА

ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ

ВСЁ ЕЩЁ ВПЕРЕДИ…

ПОБЕГ

ПОДЛЕЦЫ И НЕГОДЯИ

У ЛЮБВИ РАЗНЫЕ ЛИЦА…

СТУПЕНИ ВОЗРАСТА

ЖЕНЩИНА ПОСЛЕ…

ПРО ВЫСОКИХ МУЖЧИН

ВНУЧКА

ЖЕНЩИНА И… БОГ…

Александръ Дунаенко

ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ

УБИЙСТВО

А мама меня и спрашивает: – Когда кошка у вас приносит котят, вы что с ними делаете?

Маме за 80. Досуг неограниченный. Хочется иногда с нами, детьми, пообщаться. Тему находит, как ребёнок, интуитивно – ту, которая может задеть, встряхнуть. Вопрос в отношении котят мама уже задавала. Мне удавалось заметить в этот момент, что закипел чайник, уронить на пол кастрюлю, перевести разговор на другую тему. Но рано или поздно должен был наступить момент, когда все уловки оказываются исчерпанными, и возникает та самая пауза, которую – хочешь, не хочешь – а надо заполнять ответом по существу. Иначе через день-другой мама снова, как будто в первый раз, утречком, размешивая в чае ложечкой кипячёное молочко с пенкой, спросит: – Саша, а что вы делаете с котятами, когда…

И я ответил: – Убиваю, мама, убиваю!..

Мама приходит в ужас: – Да ты что?! Молчит минуту-другую, размачивая в чае печенку и кушая потом вначале печенку, а потом чай. – А вот у нас, когда была кошечка, – говорит мама, с укоризной глядя на своего сына-убийцу, – когда наша кошечка приносила котят, то я брала ведёрко с водой, клала туда соломки и их, ещё слепеньких, туда кидала. Они же ещё ничего не понимают…

У меня две коровы – Фёкла и Яночка. А также куры и сарайная кошка – Чернушка. Мне кажется, что население сарая знает меня лучше, чем самые близкие люди. Когда я сажусь доить Фёклу, я её глажу, похлопываю по бокам и говорю ей: – Ах ты, моя маленькая, моя красивая! И она верит. Я воспитал её с младенчества. Фёкла верит, что она красивая и до сих пор думает, что она маленькая. Хотя уже три раза телилась. Но кто может сказать ей о возрасте? Зеркало? Боли в суставах? Нет у Фёклы на морде пока ни одной морщинки и, стоит её выпустить за ворота, как начинает она резвиться и скакать, как глупый двухнедельный телёночек.

Когда я говорю Фёкле, что она у меня маленькая и красивая, то она мне верит. А летом я должен её продать. Или зарезать. Эта мысль свербит у меня в голове всегда, я чувствую своё лицемерие. Когда я сдаиваю молоко, сжимаю Фёклины соски, я вспоминаю, как позапрошлым летом резаки купили у нас норовистую Зорьку. Зарезали тут же, за забором. Мясо увезли, а вымя и ноги оставили. Вкусное было вымя у Зорьки.

Слышит ли Фёкла мои мысли?

Её сын, Педрито, уже лежит у нас в морозильнике. Погиб мужчиной. Его не кастрировали, и Педрито сделался первым парнем на деревне, как только чуть подрос и встал на задние ноги. А когда он ещё подрос, и наступили первые заморозки, за ним пришли два молодых парня из нашего посёлка – резаки. Педрито всегда отличался кротостью нрава, миролюбием, но тут он заподозрил неладное. Перемахнул через ограду и отбежал от убийц на приличное расстояние.

И вот они, убийцы, мне и говорят: «Дядя Саша, возьмите верёвку, пойдите, накиньте ему на рога… Ведь он вас знает…».