Ленин как трикстер

Крах коммунистической системы сопровождался бурным процессом развенчания коммунистической идеологии и идеализированных образов ее творцов. Понятно, что в карнавальном развенчании и принижении коммунистических кумиров больше всего досталось Ленину, как наиболее клишированному образу. Однако цель настоящей статьи — не развенчание образа вождя Революции, а попытка выявить его мифологические соответствия.

Мне с самого начала хотелось бы подчеркнуть, что мифологические соответствия не снимают исторической ответственности с советских лидеров, особенно с Ленина. Тем более мне не хотелось бы, чтобы мой анализ образов вождей воспринимался как забавная мифологическая подмена суровой исторической действительности. Такие соответствия вряд ли оправдают античеловеческие акции и роковые ошибки лидеров, однако они могут помочь пониманию их порой непредсказуемых действий и удивительных качеств.

Сама историческая действительность обладает порой такими «мифологическими» свойствами, что может породить особых «мифологических» лидеров. Сходным образом, по мысли Питера Берке, «бриколажные» качества фольклорных текстов способствовали тому, что изучавшие их ученые (такие как Роман Якобсон и Владимир Пропп), стали «бриколажными» структуралистами-пионерами[1]. То же самое с еще большей очевидностью можно сказать о Клоде Леви-Стросе, который ввел специальный метод бриколажа, возможно, под прямым воздействием «бриколажной» мифологии американских индейцев, которую он изучал.

Однако в случае Ленина мы имеем не проницательного ученого, учащегося у истории в тиши кабинета, а политического деятеля, творящего импровизированную историю, причем при помощи таких же трюков, как и классический мифологический трикстера. Научные штудии Ленина лишь создавали «научно-объективную» базу для трюкачества в истории, уже сами его труды несут на себе глубокий отпечаток трикстерности их автора. В настоящей статье мы и попытаемся показать, что Ленин, в целом, удивительным образом напоминает мифологического трикстера.

Если у Леви-Строса было остраненное чувство распадающихся и соединяющихся вновь мифологических миров[2], то у Ленина было реальное ощущение бродящего времени, смуты и распада (которые он сам же в большой степени провоцировал), вместе с громадной творческой потенцией и зудом переустройства.

Трикстеру посвящено множество работ, дополняющих и опровергающих одна другую, что неудивительно, учитывая принципиальную противоречивость его фигуры. Одни исследователи чересчур универсализируют образ трикстера (я скорее близок к этой группе), другие, углубившись в частности, отказываются видеть единый образ в пестрой толпе разноэтничных трикстеров. После работы Поля Радина[3] появились последователи и противники его эволюционистского подхода. Комментарий К. Г. Юнга к этой книге, рассматривающий трикстера как вариант архетипа «тени» человека, дал много продуктивного для понимания образа трикстера, но в то же время несколько обеднил этот чрезвычайно богатый образ. Одна из последних попыток обобщить широкий спектр работ о трикстере предпринята в книге Хайнса и Доти[4], хотя она тоже далека до полноты охвата этого удивительного образа, представляющего, по словам С. Ортиса, койота в духе Достоевского[5]. Доти и Хайнс, например, верно критикуя плоско-эволюционистские толкования фигуры трикстера, вместе с тем склонны вообще относить всякие исторические реконструкции этого образа к области несерьезных споров о приоритете курицы или яйца[6]. Однако происхождение образа трикстера и его соотношение, в том числе историческое, с другими ритуально-мифологическими образами[7] — далеко не праздный вопрос; в мифологии же в споре о первенстве курицы или яйца нередко побеждает яйцо — ср. Мировое яйцо в начале мира.

Более продуктивным представляется классификация признаков трикстера, предпринятая Хайнсом. Он насчитывает шесть таких признаков[8]. Барбара Бэбкок-Эйбрахамс доводит это число до шестнадцати[9]. Однако, как верно замечает В. Н. Топоров, нельзя не видеть, что «общее» в структуре данного образа и связываемых с ним мотивах все чаще и чаще формируется исследователями на основании генерализаций экстенсивного характера, приводящих к постулированию некоей усредненной теоретико-множественной суммы признаков, которая в дальнейшем оказывается как бы исходной или, во всяком случае, наиболее влиятельной схемой образа. <…> При этом, естественно, специфика индивидуализированного образа оказывается неминуемо размытой, растворенной в «общих» чертах генерализующей схемы[10].

Для понимания образа Ленина я буду опираться прежде всего на указанную работу В. Н. Топорова о енисейском трикстере. Думаю, это сопоставление не противоречит духу указанной статьи, так как, кроме главной цели — привлечь внимание к интенсивному аспекту исследования образа трикстера, она имеет другую — «подчеркнуть первостепенную важность более широкого контекста, в пределах которого только и можно понять образ трикстера»[11].