Легенда о Травкине

В степи этой уместятся несколько стран Западной Европы, без суеты и споров, потому что степь эта — без конца и без края. Населенные пункты, рассыпанные по необозримому пространству, издавна называют здесь площадками. Их нумеруют: 45-я площадка, 21-я, 17-А и так далее. Люди, с погонами и без, в поселках этих испытывают ракеты и радиолокационные станции, живут скромненько. Бывает, и умирают в степи. Или погибают, что не так уж редко. Кладбище назвали 13-й площадкой. Хоронят здесь тех, у кого в более обжитых местах нет родственников, кого вообще забыли. Зимой трещат лютые морозы, дуют свирепые ветры. Летом — зной, сушь, кое-где приказом объявляется: обеденный перерыв — с полудня до четырех часов дня, пока жара не спадет.

Самая известная — 4-я площадка, военно-административный центр полигона, поселок, прилепившийся к озеру, знаменитому тем, что часть вод его — соленая. Эта особенность озера отчетливо видна с самолета. Где 1-я площадка и существовала ли она вообще — не знает никто. Полигон, следовательно, уже имеет свою историю, уже стал не случайным скоплением людей, а долговременным местом их обитания. Адрес — московский, и какое-нибудь столичное учреждение, посылая иному гражданину повестку или приглашение, пребывает в уверенности, что гражданин пройдет два переулка от дома до метро, спустится под землю и приедет к указанному месту. На самом деле гражданину сему надо, чтобы покинуть полигон, показать штабному писарю бумажки с печатями и подписями, включить себя в полетный лист и на полигонном аэродроме получить посадочный талон на самолет спецрейса.

Еще более сложен путь от Москвы до степи. Человек, впервые прибывающий сюда летом, испытывает лишения, ни с чем не сравнимые. На аэродроме его ожидает пышущий жаром бетон взлетно-посадочной полосы, в ногу впиваются — сквозь сантиметровую подошву — раскаленные иголки, горячий удушающий воздух врывается в легкие, и человек начинает по-особому дышать носом, как при морозе. В автобус он лезет, словно в жерло домны. Доставленный на 4-ю площадку, он отдает штабу свои документы и узнает, что на оформление пропуска уйдет день, два или три. Понуро бредет он к одноэтажному скособоченному общежитию-гостинице. Чемодан в руках — самый убедительный вид на жительство, заходи в любую комнату и располагайся, жди пропуска. Что человек и делает. Вносит чемодан и оглядывается, сразу настораживаясь. Стены обклеены иллюстрациями из журналов на плотной глянцевой бумаге, кинозвезды улыбаются со всех сторон. Человек всматривается, вслушивается и проникается благоговейным ужасом: стада клопов, падая со скользкой бумаги вниз, вновь забираются на стены, издавая скребуще-шелестящие звуки, сливающиеся в неумолкаемый шорох, на фоне которого слышен какой-то странный гул; командированный, боясь поставить чемодан на пол, ищет источник гула и находит его в банке с недоеденными шпротами, куда набились мухи, и когда банка брезгливо сбрасывается со стола, плотный черный рой мух вылетает в окно, превращается в тучу, заслоняющую солнце... И человек бежит в штаб, кляня бдительных крючкотворов, которые в сотый раз запрашивают о нем Москву, не веря допуску с формой номер один, не видя убедительных букв на допуске.

Одно утешение: командированному человеку платят с этого дня полигонные («пыльные»), то есть половину или больше оклада. Другие надбавки идут с момента, когда инженер попадает на площадку, в дома казарменной архитектуры, к радиолокационным станциям (РЛС) обнаружения и наведения. Состоят станции из устройств, разработанных в тиши и прохладе городских лабораторий, и то, что хорошим казалось в городе, вовсе не кажется таким в степи под небом, в котором парят и скользят быстродвижущиеся мишени и тихоходные развалюхи, ракетам отданные на заклание.

Через месяц или раньше командированный ставит штампы на свое предписание и убывает, зная впредь, что приезжать сюда из столицы надо обязательно со «столичной», таковы уж нравы края, где введен сухой закон. В Москве инженеру будут приятно вспоминаться воскресные вояжи к озеру, лежание на пляже и россказни бывалых людей.