Легенда о Рыжем герцоге

Дождь усердно портил субботу. Но только не для мистера Пайнсона, сидящего в кресле у камина. Для того, кто умеет наслаждаться одиночеством, огонь (в комнате) и непогода (за окном) – истинные друзья. Так что Алан Пайнсон в отсутствие жены и дочерей отнюдь не скучал. Раскрытая книга лежала на его коленях, портрет в золочёной раме висел напротив – словом, всё было в порядке. Но, как бы затем, чтобы в этом убедиться, мистер Пайнсон время от времени вставал, делал несколько шагов к портрету и почтительно замирал. С потемневшего полотна ему иронически улыбался старый джентльмен с проницательным взглядом и львиной гривой седых волос. Самого Алана Пайнсона следовало бы считать абсолютно лысым, если б не короткие торчащие волоски, в беспорядке разбросанные по гладкому черепу. На носу красовалась внушительная бородавка с подобной же растительностью. Более всего сей господин походил на кактус, колючий кактус с голубыми глазами. И, надо полагать, у старого джентльмена в золочёной раме, которого (вопреки достоверности) Пайнсон величал своим прадедом, имелись веские причины для иронии. «Да, сэр! – сокрушённо вздыхал самозванный правнук, в очередной раз откладывая книгу. – Мы живём пресно… Мы малокровны и немощны, сэр!» Но высокомерный сэр лишь кривил в усмешке губы, и его неудовлетворённому потомку не оставалось ничего другого, как вновь приняться за роман о чужих страстях и неурядицах.

Когда звонок задребезжал в первый раз, мистер Пайнсон лениво прикинул сквозь дрёму: дверь или телефон? И, не придя ни к какому заключению, даже не шевельнулся. Второй звонок более длинный и настойчивый, заставил его вскочить и накинуть на плечи плед. Проклятый тапок опять куда-то подевался. Опираясь на правую ногу, Пайнсон сомнамбулически шарил по полу левой. Тут его, словно бичом, хлестнул третий звонок. И нога наконец попала в тапок.

– Да иду же, иду! – возвестил он, спускаясь по скрипучим ступенькам. Если Эмма вернулась на день раньше, значит поругалась со своей матерью и на него обрушится ураган жалоб с цитатами из семейной хроники.

Однако, распахнув дверь, Пайнсон увидел на крыльце вовсе не жену с девочками, а высокого незнакомца в светлом плаще.

– Тысяча извинений, сэр. – Незнакомец приподнял шляпу, с которой текла вода. – Если б не свет в вашем окне, я бы ни за что не отважился…

Нотариус Пайнсон (с клиентами – сама предупредительность) в досаде не сумел из себя выдавить ничего, кроме невнятного: чем обязан? Незнакомец смутился еще более, и, казалось, сделал над собой отчаянное усилие, чтобы не обратиться в бегство.

– Присматривал я здесь неподалеку участок под застройку… по объявлению. И когда собрался уезжать, стемнело. А тут еще эти хляби небесные. Короче, я заблудился, сэр. Не будете ли вы столь добры, не укажете ли мне дорогу к станции?

Манеры этого человека и его трогательная беспомощность пробудили в нотариусе несколько запоздалое сочувствие.

– Зайдите, пожалуйста. Через порог как-то не очень.

– О, не стоит беспокоиться!.. Впрочем, благодарю! – Близоруко щурясь, незнакомец шагнул в освещённую переднюю. Он выглядел пожилым щёголем. Намокшие усы, свисающие как мышиные хвостики, придавали его лицу комически-скорбное выражение. – Мне, право, неловко. Но мою назойливость, возможно, в какой-то мере извиняют обстоятельства.

Вдруг Пайнсон ощутил в груди что-то наподобие ожога.

– Бэрбидж… Боже мой, Сэмюэль Бэрбидж! – цепенея от восторга, пролепетал он.

– Мы встречались? – живо поинтересовался незваный гость.

– О нет! Ваше фото на титуле! Ведь случается же такое! Сию минуту, перед самым вашим… визитом, я с наслаждением читал «Осенние призраки»!

– Вот как? Действительно занятно, – улыбнулся мистер Бэрбидж. – Хотя насчёт наслажденья, полагаю, вы… так, просто из любезности.

– Сэр! – Хозяин дома ударил себя в ключицу, и плед свалился с его плеча. – У меня есть одно, вероятно, единственное, достоинство: я не льстец. Ваша фантазия, сэр, образно говоря, хватает меня за шиворот и влечет… влечёт, куда ей заблагорассудится!

– Не очень-то вежливо с её стороны! – Гость от души рассмеялся. В нем произошла меж тем неуловимая перемена: из робкого бесприютного путника он превратился в снисходительного принца крови, который иной раз позволяет себе поднять с пола плед и дружески вручить его преданному вассалу. – Но не будьте столь рассеяны, господин мечтатель. С моего плаща натекло целое море.

– Пустяки, – отмахнулся Пайнсон. – Случаются же совпадения. Сижу себе, читаю «Осенние призраки» – и вдруг звонок. Это судьба, сэр.

– Ну, если судьба, тогда, – мистер Бэрбидж эффектно выдержал паузу, – позвольте я надпишу вам свой опус.

– Боже мой! Вот это сюрприз! – У нотариуса аж дыхание зашлось. Соколом взлетел он вверх по лестнице и кубарем скатился вниз, держа в руках книгу.

– Ваше имя? – Писатель достал из пиджака авторучку.

– Э-э… Пайнсон. Алан Пайнсон.

Бэрбидж на мгновение задумался, затем размашисто начеркал по диагонали титула: «Алану Пайнсону – ценителю, чуждому лести. От заблудившегося автора.» Ниже – число и роспись.