Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак

В моей новой книге, адресованной как юным читателям, так и взрослым, две историко-приключенческие повести. Они — о разных временах и разных людях, но всех героев объединяет одна земля — Дальний Восток, Приморье. А эта земля издавна манила к себе, а потом взращивала людей, в которых неизбежно и гармонично сочетались романтика и прагматизм в лучших проявлениях.

Обе повести имеют документальную основу. На создание «Легенды о рыцаре тайги» автора вдохновили славные дела по освоению нашего края известных дальневосточных первопроходцев М. И. Янковского и Ф. Гека. В книге отражены многие факты их биографий. Но я писал художественное произведение, приключенческую повесть, а этот жанр дает право на домысел и даже на вымысел. Поэтому фамилии и имена реальных людей слегка изменены, а в основу сюжета легла авторская версия подлинного события.

Многое, так сказать, додумано и во второй довести — о юнге. Но сам юнга — не выдуманный герой, им мог быть любой из десятков владивостокских мальчишек, которые в годы Великой Отечественной войны плавали на судах Дальневосточного пароходства, наравне со взрослыми стойко перенося тяготы суровой военной поры и морской жизни.

В глубине Уссурийской тайги, в одном из самых глухих ее уголков, куда и человек испокон веков не заходил, и зверь не забредал, птица и та была редкой, рос одинокий кустик, даже не кустик, а так, травка — тонкий высокий стебель, обсаженный несколькими пятипалыми листьями и увенчанный изящной короной из красных ягод.

Из одной такой ягодки, занесенной бог весть откуда и когда, проклюнулся росточек. Рос он не спеша вверх и вниз, а на планете, его породившей, шли годы, десятилетия, века, шумели, проносились, сменяя одна другую, бури, войны, наступали затишья и вновь разражались катаклизмы. И только здесь, в сумрачной теплой сырости непроходимого леса, было тихо и спокойно.

И выросла травка, никем не потревоженная. Высоко над землей поднялся ее стройный стебель, глубоко в земле налился соками мощный корень. И когда наступила ее двухсотая, а может быть, трехсотая осень, затосковало растение, предчувствуя, что пропадает втуне, не передав никому взлелеянную им чудодейственную силу.

И пришел Человек. Злой ли рок его закинул, добрый леший ли завел — неизвестно. Осторожно ступая, внимательно осматриваясь, обшаривая травы палочкой, он медленно проходил мимо. Корейский кедр, маньчжурский орех, даурская береза, оплетенные лианами дикого винограда, старательно укрывали красавицу-травку, не желая расставаться с нею, ведь они выросли и состарились около нее. И только уже покидая это место, Человек краем глаза заметил в густой рясной зелени трав и листьев рубиновые шарики ягод.

Он круто повернулся, бросился к ним, раздвигая заросли руками, не чувствуя боли от впившихся в него колючек разъяренного чертова дерева. Перед гордым коронованным стеблем с растопыренными пятипалыми листьями Человек замер и с минуту стоял, очевидно, не веря своим глазам. Потом закричал радостно и страстно:

— Панцуй! Панцуй![1]

А может быть, танцуй? Потому что он тут же, словно одержимый, начал плясать и прыгать, бессвязно что-то выкрикивая. Затем упал на колени и, подняв лицо к небу, скудно виднеющемуся сквозь сплошной полог крон, стал горячо молиться своим богам. Он благодарил их за посланное ему счастье, умолял не передумать и не отобрать свой бесценный дар… Время от времени он поглядывал на заветное растение, будто и впрямь проверяя, на месте ли оно, не исчезло ли?