Леди Удача

Цыгане знают то, что никому, кроме них, не известно… Что пятница — день особый, семерка — число магическое; умеют загадывать желания на молодой месяц. Знают, что черные лошади обладают сверхъестественным зрением и красный цвет оказывает на людей странное действие. Что если мужчина умирает лысым, то он превращается в рыбу, что старые башмаки счастливее новых, а убить паука — значит навлечь на себя бедность и болезнь. Им известно, что природные силы аккумулируют везение в металлах и дереве, и они могут поймать это везение, прикоснувшись к предмету или постучав по нему.

Многие века цыгане вели кочевой образ жизни и, бродя по земле, проведали множество тайн. И каждый вечер, рассаживаясь под мерцающими звездами вокруг дымных костров, они шепотом рассказывали об этих тайнах детям. Как творить знаки рукой, как жить с оглядкой на фазы Луны, как читать судьбу по ладони, про счастливые амулеты и язык животных и как отводить невезение и привораживать удачу.

Удача, этот самый драгоценный предмет потребления в цыганской жизни, имеет пределы. Можно полагаться на собственное везение или воспользоваться чужим, но в конце концов удачи хватит ровно настолько, насколько ее подарит судьба, и ни на гран больше. В мире существует только одна вещь, не имеющая пределов. Это любовь.

Девоншир, Англия, 1810 год

Дождь. Только его и не хватало. Этот день и так был самым ужасным в жизни Чарити Стэндинг, а теперь пожалуйста — новая напасть.

Ее светло-карие глаза, устремленные в стрельчатое окно рядом с их скамьей, наполнились слезами: косой дождик рябил стекло все сильнее. Рукой в черной перчатке она тихонько утерла предательскую влагу под шелковой черной вуалью и выпрямилась, пытаясь достойной осанкой компенсировать чувство опустошенности.

Она обвела взглядом маленькую церковь. Когда-то, много веков назад, ее титулованные предки помогли выстроить эту крепкую каменную церковь, и в свое время она служила нуждам всей округи. Не то теперь: в сыроватых, с землистым запахом каменных стенах, среди вытертых дубовых скамей для прихожан царили печальная затхлость, дух дряхлости и запустения. Здесь пахло забвением. Нет, тут ей не найти утешения… да и возможно ли вообще обрести его?

Не успела закончиться погребальная служба, как почтительную тишину, царившую в каменных стенах, нарушил мерный, нарастающий шум дождя. Ливень разошелся не на шутку. По рядам скорбящих пробежал шепоток. Дождь во время похорон сулит дурное — так считают жители западных графств. Посетители тревожно переглянулись и воззрились на Чарити Стэндинг под черной вуалью: кто с сочувствием, а кто и с бесстыдным любопытством.

Заупокойная служба по сквайру Аптону Стэндингу была скромной. Большинство присутствующих всю жизнь прожили с ним по соседству. Были тут мелкопоместные дворянчики, фермеры-арендаторы, обитатели скромных коттеджей, рассыпанных по владениям сквайра, пришли и торговцы из ближайшего городка, с которыми Аптон Стэндинг вел дела. Все лично знали и уважали его. Но, по правде говоря, на похороны явились ради того, чтобы вдоволь наглядеться на красавицу дочку покойника и его чудаковатую тещу, леди Маргарет Вильерс. Последние десять лет семья Стэндинг вела очень замкнутый образ жизни, сквайр словно прятал дочь от общества и тем самым способствовал порождению множества домыслов.

Седоватый, облаченный в черное приходский священник нервно прокашлялся, покосился на струи дождя и вернулся на кафедру.

— А теперь давайте молча помолимся и предадимся благочестивым размышлениям.

Пронесся вздох облегчения: преподобный избавил скорбящих от опасности промокнуть до костей. Но Чарити почувствовала себя еще несчастнее: ведь откладывать неизбежное — только продлевать страдание. Через час ли, через полтора, а все равно ее горячо любимого отца опустят в холодную девонширскую землю, засыплют могилу, утрамбуют и оставят в ней дожидаться вечности.

Она подавила рыдание, прижав носовой платок к губам. Сквозь вуаль, словно через темный туман, увидела она морщинистое лицо своей бабушки, леди Маргарет, осунувшееся и несчастное. Затем взгляд ее упал на простой дубовый ящик с бренными останками отца. Горе вновь поднялось в ее душе и пролилось новым потоком слез. Когда она смогла поднять голову и рассеянно поглядела через проход на скамью с другой стороны, ей стало еще тоскливее.

Там, на своей отдельной скамье — таких семейных скамей всего-то и было две в маленькой церкви — сидел барон Салливан Пинноу из ближайшего городка Мортхоу. Высокий, худой, одетый по последней моде, он выглядел безукоризненно воспитанным провинциальным аристократом. Чарити почувствовала, что барон хотя и изображает глубокую скорбь, тем не менее поглядывает на нее из-под полуопущенных век, и взгляд этот тянется к ней, касается ее, словно в предвкушении чего-то. «Да, тоскливо подумала Чарити, — все может стать еще хуже».