Лагарп. Швейцарец, воспитавший царя

История, о которой речь пойдет в этой книге, закончилась так.

Представим себе рабочий кабинет в духе эпохи Просвещения. Вдоль стен стоят полки с книгами и шкафы с выдвижными ящиками для разнообразных коллекций, на них сверху расставлены античные бюсты. Но несмотря на строгий и даже аскетичный стиль, в кабинете уютно: горит камин, на его мраморной полке расставлены фарфоровые вазы, кубки и прочие безделушки, а возле высокого зеркала над камином развешаны небольшие портреты. С них смотрят совершенно обычные, домашние лица, на которые приятно взглянуть хозяину кабинета, это его близкие друзья или родственники.

И только два портрета в комнате – совершенно иные, парадные, написаны в полный рост. Они висят друг подле друга, в простенках между высокими окнами. Приглядевшись повнимательнее, становится понятно, что на обоих портретах изображен один и тот же человек, только на правом он в зрелых годах, а на левом – гораздо моложе, практически юноша. И если на первом из них мы видим его в дорожной фуражке и простом сюртуке с эполетами, что лишь смутно позволяет догадываться о роде его занятий (если, конечно, не обращать внимание на лицо, известное всей Европе), то нарисованные на втором портрете Андреевская лента, мундир лейб-гвардии Семеновского полка и особенно парчовая коронационная мантия с двуглавыми орлами, обитая горностаевым мехом, искрящаяся золотым шитьем, а потому столь сильно контрастирующая со скромной окружающей комнатной обстановкой, не оставляет никаких сомнений: перед нами русский царь, самодержец, изображение которого какими-то причудливыми капризами судьбы оказалось в этом кабинете, в самом сердце республиканской Швейцарии.

Окна кабинета до самого потолка и дверь, выходящая на террасу, открывают вид в сад. Стоит ранняя весна, голые ветви деревьев раскачивает ветер, дующий с гор вниз к озеру. Сад раскинулся на краю высокого холма, по другую сторону оврага от него, внутри городской стены, возвышается огромный готический собор – памятник темных времен, когда город находился в руках церковных властей, в нем пылали костры, на которых сжигали ведьм, а свободолюбцев бросали в сырые камеры местного замка. Но тьма рассеялась перед светом Разума, теперь свободолюбцы правят в городе, и наш хозяин – один из них.

Отведем взгляд от собора, и взору с вышины холма открывается бесконечная водная гладь. Край озера, вдоль которого мы смотрим, теряется в дымке: где-то там вдали, в полусотне километров – Женева, через которую воды озера стремятся к океану, изливаясь мощным потоком, прозрачной до синевы и быстрой рекой Роной. Озеро похоже на полумесяц или серп. Женева расположилась в самом его острие, а ровно посредине серпа, возвышаясь над озером, лежит Лозанна, откуда мы сейчас, вглядываясь в окна рабочего кабинета, и любуемся окрестностями. Если же посмотреть на противоположный берег озера, то он – в отличие от просторного вида в сторону Женевы – покажется довольно близким, хотя именно здесь озеро имеет наибольшую ширину, почти пятнадцать километров. Расстояние это скрадывается от того, что на другом берегу полнеба закрывает огромный массив Савойских Альп. Это – горный край Шабле с вершинами вплоть до трех тысяч метров над уровнем моря. Их отроги круто спускаются к водам озера, а в мартовскую прохладную и ветреную погоду большая часть этих гор еще покрыта снегом. Хозяин кабинета любит и ценит горы, немало времени он там провел в прогулках по каменистым тропинкам, наслаждаясь красотами природы. Вот и сейчас, стоит ему лишь перевести взгляд, и из окружающей его городской суеты он тут же уносится мыслями к любимым вершинам (как тут не вспомнить, что его «женевский сосед», Вольтер, в конце жизни приказал вырубить целую группу деревьев в своем имении, чтобы они не загораживали ему вид на Монблан). Не случайно наш хозяин приобрел дом на столь возвышенном месте, и к тому же не в самом городе, а в лозаннском предместье Мартерей, где можно себе позволить содержать сад, выращивать цветы и фрукты, к чему он всю жизнь питал склонность. Счастливый образ жизни, и кажется, он это заслужил!