Кью

На первой странице написано: «Одна из фигур на заднем плане фрески — я».

Почерк аккуратный, мелкий, без помарок. Имена, города, даты, мысли. Записи о последних безумных днях, днях конвульсии.

Пожелтевшие, рассыпающиеся в руках письма — пыль истекших десятилетий.

Монета царства безумия качается на моей груди, напоминая о вечных превратностях людских судеб.

Так и не открытая, книга эта, возможно, единственный уцелевший экземпляр.

И все эти имена — имена мертвых. Мои и всех тех, кто шел извилистыми тропами времени, избегая прямых и ровных путей.

Годы, прожитые нами и навсегда похоронившие первозданную невинность этого мира.

Я обещал не забывать вас.

Я сохранил вас всех в своем сердце.

Я хочу вспомнить все. С самого начала. Малейшие подробности, возможности и стечения обстоятельств. Хочу восстановить очередность событий. Прежде, чем время затуманит мой взгляд, устремленный в прошлое, заглушит шум голосов, лязг оружия, грохот движущихся армий, смех, крики. Однако лишь отдаленность событий, громадная дистанция во времени позволяет мне вернуться к истокам. К тому, с чего все, видимо, и начиналось.

1514 год. Альбрехт Гогенцоллерн становится архиепископом Магдебурга. В двадцать три года. Золота в сундуках папы прибавляется: к тому же он покупает еще и должность епископа Хальберштадского.

1517 год. Майнц. Крупнейшее церковное курфюршество[1] Германии ожидает избрания нового епископа. В случае выбора Альбрехта он наложит руку на треть немецкой территории.

Он объявил свою ставку: 14 тысяч дукатов — за архиепископство и еще 10 тысяч — за разрешение папы сохранить за собой тягостное бремя всех этих должностей.

Дело провернули через Аугсбургский банк Фуггеров, предоставивший всю необходимую сумму. После свершения сделки Альбрехт задолжал Фуггерам 30 тысяч дукатов.

Банкиры на то и банкиры, чтобы определить способ платежа. Альбрехт обязался: на своих землях он обеспечит продажу индульгенций папы Льва X. Верующие внесут свой вклад в строительство базилики при соборе Святого Петра, а взамен получат свидетельство: Папа освобождает их от грехов.

Лишь половина сборов пойдет римским зодчим. Остаток Альбрехт использует для выплаты долга Фуггерам.

Миссия была возложена на самого известного предсказателя на местной площади Иоганна Тецеля.

Тецель выколачивал окрестные деревни все лето 1517 года. Он остановился лишь на границе с Тюрингией, принадлежавшей саксонскому курфюрсту Фридриху Мудрому. Туда он сунуться не мог.

Фридрих и сам обеспечивал отпущение грехов, продавая мощи и реликвии. На своей территории он не потерпел бы конкурентов. Но Тецель был истинным сукиным сыном: он знал, что подданные Фридриха успешно преодолеют несколько миль, чтобы попасть за границу. Пропуск в рай того стоит.

Подобные хождения бедолаг, чьи души жаждали утешения, до смерти разозлили молодого августинского священника, доктора Виттенбергского университета. Он не стал терпеть всей этой грязной торговли, устроенной Тецелем, пусть и под папским гербом и с его же буллой, выставленной на всеобщее обозрение.

31 октября 1517 года этот священник вывешивает на северных дверях Виттенбергской церкви собственноручно написанные девяносто пять тезисов против торговли индульгенциями.

Его зовут Мартином Лютером. Этим поступком он кладет начало Реформации.

Отправная точка. Воспоминания, вновь соединяющие воедино фрагменты эпохи. Моей. И моего врага: Q.

Сиятельнейший и достопочтеннейший господин.

Преданнейший слуга Вашей Милости спешит представить Вам отчет обо всем случившемся в этих погрязших в грехах землях, которые вот уже год как превратились в очаг распространения скверны.

С тех пор как восемь месяцев назад августинский монах Мартин Лютер вывесил на портале собора свои пресловутые тезисы, город Виттенберг повсюду стал притчей во языцех. Молодые студенты из пограничных земель стекаются сюда, чтобы самим услышать проповедника этой невероятной доктрины.

В частности, проповедь против купли-продажи индульгенций, по всей видимости, получает особый отклик в молодых умах, открытых всему новому. То, что вплоть до вчерашнего дня было делом обычным и не подлежащим никакому сомнению — отпущение грехов в обмен на богоугодное пожертвование церкви, — ныне поносится всеми как гнусность и мерзость.