Кусака

Мотоцикл с ревом вырвался за пределы Окраины, унося светловолосого паренька и темноволосую девушку прочь от оставшегося позади ужаса.

В лицо пареньку, крутясь, летели дым и пыль; он чувствовал запах крови и собственного взмокшего от страха тела, а девушка прижималась к нему и дрожала. Они мчались к мосту, но фара мотоцикла была разбита, и парнишка правил, ориентируясь в сочившемся сквозь облака дыма тусклом фиолетовом свечении. В горячем тяжелом воздухе пахло гарью: запах поля боя.

Колеса слегка подпрыгнули. Мальчик понял: они въехали на мост. Когда бетонные обочины моста сузились, он немного сбавил скорость и вильнул, чтобы разминуться с колпаком, который, должно быть, свалился с колеса одной из тех машин, что недавно промчались на другой берег, в Инферно. То, чему ребята стали свидетелями несколько минут назад, не шло из головы, и девочка со слезами на глазах то и дело оглядывалась, повторяя имя брата.

«Почти проскочили, — подумал парнишка. — Прорвемся! Про..».

Прямо перед ними в дыму что-то выросло.

Инстинктивно ударив по тормозам, парнишка начал выруливать вбок, но понял, что времени слишком мало. Мотоцикл влепился в возникшую на дороге фигуру, и мальчик потерял управление. Он выпустил руль, почувствовал, что девочка тоже слетела с мотоцикла, а потом как бы перекувырнулся в воздухе и заскользил, немилосердно обжигаемый трением.

Он лежал, свернувшись клубком, хватая ртом воздух, и, с трудом сохраняя сознание, думал: «Точно, Бормотун. Бормотун… заполз на мост… и устроил нам бенц».

Парнишка попытался сесть, но сил еще не хватало. Левая рука болела, но пальцы двигались, что было хорошим признаком. Ребра казались осколками бритвы, а еще ему хотелось спать, просто закрыть глаза и будь что будет… но мальчик не сомневался: тогда больше он уже не проснется.

Пахло бензином. Мальчик сообразил, что у мотоцикла пробит бак. Через пару секунд раздалось БА-БАХ! замерцало оранжевое пламя. На землю с грохотом посыпались куски металла. Парнишка встал на колени (легкие отказывали) и в отсветах пламени увидел, что девушка лежит на спине примерно в шести футах от него, разбросав руки и ноги, как сломанная кукла. Рот был в крови, натекшей из нижней разбитой губы, а на щеке — синий кровоподтек. Но девушка дышала, и когда он назвал ее по имени, веки затрепетали. Мальчик попытался приподнять ей голову, но нащупал какой-то желвак и решил, что лучше ее не трогать.

А потом услышал шаги, два башмака: один цокал, второй шаркал.

Мальчик с бешено колотящимся сердцем поднял взгляд. Со стороны Окраины к ним кто-то ковылял. На мосту горели ручейки бензина, но это существо шагало сквозь огненные потоки, не останавливаясь, поджигая отвороты джинсов. Оно было горбатым — нелепая, злая пародия на человека, — а когда подошло поближе, мальчик увидел, что полный зубов-иголок рот кривит ухмылка.

Он припал к земле, загородив девушку своим телом. Шаги приблизились: цок-шарк, цок-шарк. Мальчик начал подниматься, чтобы дать отпор, но боль прострелила ребра, не позволяя вздохнуть, стреножила его, и он опять повалился на бок, с присвистом втягивая воздух.

Добравшись до них, горбатое ухмыляющееся существо остановилось и уставилось себе под ноги. Потом оно пригнулось, и над лицом девушки скользнула рука с металлическими, зазубренными по краям ногтями.

Силы оставили мальчика. Металлические когти вот-вот должны были размозжить девочке голову, сорвать мясо с костей — это случилось бы в мгновение ока, — и мальчик понял, что в этой долгой страшной ночи спасти ей жизнь можно только одним способом…

Вставало солнце. В призрачных дрожащих волнах жаркого марева ночные твари расползались по норам.

Пурпурный свет приобрел оранжевый отлив. Тускло-серая и уныло-коричневая краски сдались под натиском густо-малиновой и жженого янтаря. От печных труб кактусов и доходящей до колен полыни протянулись лиловые тени, а грубо обтесанные глыбы валунов засветились алой боевой раскраской апачей. Краски утра смешались и побежали по канавам и трещинам в неровной шероховатой земле, заискрившись бронзой и румянцем в извилистой струйке Змеиной реки.

Когда свет начал набирать силу и от песков пустыни вверх поплыл едкий запах жары, спавший под открытым небом парнишка открыл глаза. Тело одеревенело, так что пару минут он пролежал, глядя, как безоблачное небо затопляет золотом. Ему подумалось, что он помнит свой сон — что-то про отца, который пьяным голосом раз за разом выкрикивал его имя, коверкая при каждом повторе, пока оно по звучанию не начало больше походить на ругательство, — но уверенности не было. Как правило, сны мальчика нельзя было назвать хорошими — а уж те, в которых выделывался и ухмылялся его отец, и подавно.