Курьер запаздывает

Ал. АЗАРОВ, Вл. КУДРЯВЦЕВ

ПОВЕСТЬ

Рисунки Б.СОНИНА

В этой повести мало домысла. Ситуации, описанные нами, в основном совпадают с действительными событиями, а человек, названный слави багряновым, — он среди нас, живет в москве, и многие видели его на гоголевском бульваре. Любители шахмат поговаривают о нем, как об интересном и остром игроке. Впрочем, это все, что они знают о нем; остальное — настоящее имя, биография, вкусы и привычки — известны только тем, кому по должности положено быть осведомленным о некоторых других деталях его биографии.

Работая над повестью, авторы старались по возможности приблизить текст к изустному рассказу своего героя, и это не литературный прием, а, как нам кажется, единственно возможный для данного случая способ сохранить и донести до читателя подробности операции “идите с миром” — одной из многих операций, в которых участвовал человек, носивший двадцать девять лет назад имя слави николова багрянова…

Москва, 1971 г. Авторы

— Кто вы такой будете, ваша милость?

Он промолчал.

— А вы тоже по коммерческой части работаете?

Э.Накадзоно,

Тайный рейс

Путь его лежал через темные болотистые пространства.

Вальтер Скотт,

Гай Мэнеринг

Я ненавижу мелкий дождь. Не то что он действует мне на нервы, но при виде капель, тянущихся по оконному стеклу, у меня возникает озноб. Мир кажется собором, где идет панихида по усопшему. Хочется вынуть платок и промокнуть глаза.

Дождь преследует от самой границы. Сначала это была гроза с ударами грома, похожими на бомбежку, потом она перешла в ливень, а сейчас выродилась в мелкую дребедень, которая и не думает делать передышки. Во всяком случае, до вечера у неба хватит запасов воды — пепельные клочья, плывущие в зените, смыкают строй, сливаются в безнадежную темную тучу.

Отправление затягивается, и я стою на перроне, разглядывая воробьев, прячущихся под навесом. Они мокры и невеселы, и перья у них топорщатся как иглы. Птицам тоже плохо, и даже крошки булки, брошенные мной на асфальт не привлекают их внимания.

Усатая итальянка — первое купе, место номер два — прогуливаете перрону сизую от влаги болонку. Болонка брезгливо обходит лужи и нервно зевает. Я касаюсь пальцами полей шляпы и выдавливаю улыбку.

— Доброе утро, синьора!

— Доброе утро… Почему мы так долго стоим?

— Никто ничего не говорит. Даже радио онемело.

Итальянка нежно гладит мокрую болонку.

— Не капризничай, Чина.

Усики у итальянки, как у д’Артаньяна, но это не делает ее непривлекательной. Кажется, она не прочь со мной подружиться — до Милана еще далеко, а в дороге так скучно.

В нашем вагоне пустует половина купе. Война. Сейчас по Европе путешествуют только те, кого гонит в дорогу необходимость. Я тоже, честно говоря, охотнее сидел бы дома или в своей конторе на улице Граф Игнатиев. В такую погоду Мария сварила бы мне крепкого кофе и я пил бы его из крохотной чашечки — горький, густой.

— Ну же, Чина, делай пипи!

Я вздрагиваю и смотрю на итальянку. Она озабочена. Болонка крутится возле моей ноги. Строю милую улыбку и отодвигаюсь. И снова вздрагиваю, ибо черный раструб перронного репродуктора внезапно обретает дар речи. Слова хрустят, как жесть.

— Пассажиров экспресса Симплон просят занять места в вагонах!.. Повторяю: дамы и господа, займите свои места в вагонах! Соблюдайте порядок!

Д’Артаньян в юбке подхватывает на руки свое мохнатое сокровище и торопится в вагон; я помогаю ей одолеть ступеньки и удостаиваюсь многообещающей благодарности.

— Грация!

Одно слово, но как оно сказано! И почему это мне всегда так везет? Куда бы я ни ехал и как бы пуст ни был вагон, в нем всегда отыскивается одинокая дама, безошибочно угадывающая во мне холостяка и считающая долгом пустить в ход свои чары.