КУПЛЕННАЯ НЕВСТА (дореволюционная орфоргафия)

Изданіе Е. А. Губанова.

МОСКВА.

Типографія Вильде, Верхняя Кисловка, собственный домъ.

1895.

Позволено Цензурою, Москва, 30 Ноября 1894 г.

В один московский день 1822 года появилась в лавке купца Ивана Анемподистовича Латухина красавица-девица, пришедшая купить отрез полотна. И увидав ту девицу, влюбился купец до беспамятства. Да вот беда — девица-то оказалась крепостной. Прежде чем жениться на ней, надо бы ее выкупить, а то и сам крепостным окажешься... Но вот кто ж продаст такую-то красавицу?..

Дло было давно.

Москва только что шумно и весело отпраздновала святки и встртила новый 1822 годъ. Стояло морозное и ясное утро январьскаго дня. „Отставной гвардіи поручикъ“ и богатый помщикъ Павелъ Борисовичъ Скосыревъ только что проснулся и кушалъ чай, лежа въ постели, въ московскомъ дом своемъ на Большой Никитской. Хорошенькій мальчикъ, „казачекъ“, стоялъ передъ бариномъ съ подносомъ, другой казачекъ держалъ трубку, а рослый лакей съ громадными усищами, одтый въ срую куртку и широкіе шаравары съ красными лампасами, готовилъ на туалетномъ столик бритвенный приборъ.

— Халатъ! — крикнулъ Павелъ Борисовичъ и поднялся съ кровати, поставивъ на подносъ допитый стаканъ чаю. Лакей быстро подалъ голубой бархатный халатъ, помогъ барину надть сафьянные татарскіе сапоги съ золотымъ шитьемъ, и баринъ всталъ съ постели.

Ему было лтъ сорокъ пять, но красивое, съ большими черными глазами, съ такъ называемымъ орлинымъ носомъ и широкимъ открытымъ лбомъ лицо его носило слды очень бурно проведенной молодости. Морщины избороздили лобъ Павла Борисовича, легли на щекахъ, около глазъ, сморщили кожу подъ энергичною нижнею губой, которая выдавалась съ челюстью впередъ, обнаруживая твердый характеръ и крутой нравъ Павла Борисовича. Когда-то огненные глаза гвардіи поручика смотрли теперь тускло и лишь порою загорались былымъ огонькомъ и сверкали то грозно, то любовно изъ-подъ густыхъ черныхъ бровей. Въ черныхъ, какъ смоль, и курчавыхъ волосахъ Павла Борисовича серебрилась сдина особенно теперь, утромъ, когда крпостной парикмахеръ не отдлалъ ее краскою и не сдлалъ еще прически барину. Надъ верхнею губой, на подбородк и на щекахъ показалась изсиня-черная щетина небритыхъ усовъ и бороды. Павелъ Борисовичъ встртилъ новый годъ очень бурно, весело, простудился и хворалъ три дня, не брясь и не вставая съ постели. Сегодня онъ почувствовалъ себя лучше и всталъ. Не любилъ хворать Павелъ Борисовичъ, да и рдко хворалъ, обладая желзнымъ здоровьемъ, которое не могли сокрушить ни безсонныя ночи, ни кутежи, ни военная служба съ походами, ни охота съ борзыми, въ которой проходили иногда цлыя сутки то подъ проливнымъ дождемъ, то въ осеннюю стужу.

Рослый съ могучими плечами и грудью, какъ изъ стали слитый, Скосыревъ могъ похвалиться и несокрушимымъ здоровьемъ, и силой, и небывалою выносливостью. Если онъ ложился въ постель, то, значитъ, причина была очень ужъ уважительная.

Потянувишсь и расправивъ усталые лежаньемъ члены, Павелъ Борисовичъ взялъ у казачка трубку, закурилъ ее отъ поданной тмъ же казачкомъ длинною свернутою палочкой бумажку и слъ въ кресло передъ туалетнымъ столикомъ.

— Гд же Сашка? — спросилъ онъ у лакея.

— Ждетъ въ билліардной.

— Такъ зови же его, болванъ! Мн его ждать, что ли, теперь прикажешь!

— Сами приказывали пускать, пока не позовете, — грубовато отвтилъ лакей, видимо избалованный фаворитъ барина.

— Ну, ну, безъ разговоровъ! Позвать Сашку готовить платъе и Шушерина ко мн.

— Какое платье подавать?

Баринъ оглянулся на лакея и улыбнулся.

— Вы, кажется, не въ дух сегодня Порфирій Петровичъ? А? — спросилъ онъ. — Чмъ изволили васъ прогнвать и кто?

Лакей угрюмо смотрлъ въ уголъ и пичего не отвчалъ.

— Васъ я спрашиваю, Порфирій Петровичъ, — продолжалъ баринъ.

— Извольте отвтить, какое подавать платье...

— Не желаете отвчать, стало быть? Извините, что побезпокоилъ. Коричневый фракъ подать мн, голубой бархатный жилетъ и срые брюки.

Лакей пошелъ.

— Порфимка! — крикнулъ баринъ.

— Чего изволите?

— Чтобы я не видалъ больше постной рожи твоей. Слышишь? Я не люблю этого, пора теб знать. Ты это о Лизк все скучаешь, я знаю, такъ брось, будетъ. Увижу еще разъ кислую мину и отдую. Ступай!