Ксения

В лето 7090 от сотворения мира ноября месяца на тринадцатый день случилось в Александровой слободе великое несчастье. Сначала среди ясного, не осеннего вовсе дня явилась над царевым двором черная тучка. На тучку на эту никто не глядел, пока она не метнула в землю яркую молнию и не грохнула, как царь-пушка. Тут все и задрали головы. Только один юродивый Васька Большой Колпак, царский любимец, на небо не посмотрел, а бормотнул себе под нос:

— Знаю, что будет.

— Молчал бы ты, Вася, — укорила его одна из сенных боярышень, но сама не смолчала, подругам проговорилась, а по цепочке, обсылкой и до царя Васькино слово дошло.

В тот день, как и во все последние, царь Иоанн Васильевич проснулся не в духе. Про тучку ему рассказали, да и про Ваську. Царь велел кликнуть юродивого к себе. Сказал сурово:

— Говори, что будет.

— А что будет, тому не миновать,— ответил Васька Большой Колпак.

— Куда туча-то метила?

— А пойдем покажу,— сказал Васька.

Вышли на двор. Здесь у резного столба с павлином показал Васька горелую ямку, метку от молнии.

Царь сначала не понял.

— Что мыслишь?

А Васька тут же потыкал в след сапога, что виднелся на слякотной, не мерзлой еще земле.

— Аль ты забыл, Ваня?

Царь насупился.

— Чего еще помнить?

— Ты, Ваня, вчера тут стоял, думу думал, а потом еще говорил: «Чтоб мне тут деревом врость». Говорил али нет?

Царь вспомнил, лицом потемнел. Тут он и вправду вчера остановился посреди быстрого шага, это случалось с ним чаще и чаще, потому что поражала вдруг некая мысль и что-то рвалось в сердце, он словно спотыкался, не мог долго двинуться с места.

Да, след был его.

— Меня хотело поразить небо? — спросил он юродивого.

— Если б хотело, то поразило. Пока упреждает,— ответил Большой Колпак,— Знаешь ведь, как прозвали тебя в народе?

— Ну, говори. Еще раз послушаю.

— Иваном Мучителем.

Царь засмеялся:

— Гусеница тоже воробья мучителем кличет, а кто прав?

Васька громыхнул веригами.

— Я тебе разъяснил, Ваня. Всевышний огненным пальцем показал в то Место, куда врость пожелал. А не смиришься, пальцем тем по головке погладит.

Царь задумчиво оглядел юродивого.

— Ступай, Василий, слова твои я обмыслю и впредь прошу говорить все, что думаешь. Тем ты мне и мил, тем я и велик, что всякую мошку слушаю.

Повернулся и пошел в палаты. Однако, пока дошел, стиснутый волей гнев все превозмог и вырвался наружу. Царь тяжело задышал, стиснул зубы и метал по сторонам дикие взгляды, ища жертвы.

Не видя перед собой ничего, ошибся переходом и уперся в палаты Олены, великого князя Ивана жены. Ворвался туда, разметав обомлевших мамок и сенных боярышень. Царевна, сидевшая в исподнем на лавке, встретила его расширенными от испуга глазами. Поднялась, придерживая руками округленный живот, пробормотала:

— Батюшка государь, не чаяла...

— Не чаяла? — тяжело дыша, сказал царь.— Аль не хозяин я здесь? Аль не могу, где желаю, ходить? В каком пребываешь виде? Чему учишь девок? Не знаешь, что надо царевне носить, иль голышом скоро пойдешь по двору?

— Не мочно мне, батюшка государь,— залепетала Олена.— Страдаю. Чадо во мне колыхается.

— Не мочно? Колыхается чадо? Еще на свет не явилось, а туда же, бунтует! Окаянные! Чтоб вмиг золотные одела шубы да явилась перед мои очи достойно одетой.

— Батюшка, невмоготу мне,— возразила Олена.

— Сгною! — крикнул царь и посохом хлопнул царевну по плечу.— Делай, как я говорю! Чтоб сей час явилась ко мне в цветном да чистом!

Повернулся и быстрым шагом ушел с царевниной половины. По дороге еще двоих огрел посохом, а стольника оттаскал за бороду неизвестно за что. На том стал успокаиваться. В своей палате начал уже мыслить о государственных делах, а про царевну и вовсе забыл.

Но царевич Иван напомнил. Вошел, не кланяясь, и стал у стены, скрестив на груди руки. Лицо бледное, глаза смотрят в пол.

— Что врос столбом? — вглядываясь подозрительно, спросил царь.

Царевич Иван молчал, только грудь вздымалась.

— Аль не знаешь, как со мной говорить? — вкрадчиво спросил отец.

— Не знаю, как и говорить с тобой, батюшка,— выдавил царевич.— Весть хотел тебе донести.

— Ну?

— Жена моя царевна Елена только что разрешилась от бремени, младенца пяти месяцев из себя выкинула.

Царь молчал.

— Вот я и думаю, батюшка, с чего бы ей разрешаться до времени? Все было ладно, все шло к тому, чтоб наследник явился.

Царь продолжал молчать.

— А ведь ты виноват, батюшка,— быстро проговорил царевич и метнул на отца ярый взор.— Побил ты Оленку, испугалась она, от страху слова сказать не может...

Иоанн глубоко вдавился в тронное кресло, голову вобрал в плечи, руки сцепил вкруг посоха.