Крылья Мастера / Ангел Маргариты

Всё подлинное – трудно.

Существует лунный мир, который отбирает лучших из лучших. Таким лучшим из лучших оказался Михаил Булгаков.

От природы он наделён талантом прозаика. Но этого мало для успеха. Его наделяют тонкой и ранимой психикой, его горизонты мышления развиты гораздо больше и шире, чем у большинства людей.

Лунный мир представляют четверо: кот Бегемот, Рудольф Нахалов, Ларий Похабов и Герман Курбатов. Они создают такую ситуацию, когда Булгаков оказывается должен им крупную сумму денег и заставляют его писать роман о дьяволе.

Задача лунных человеков сочинять лучшие литературные произведения для продвижения цивилизации людей.

Лунные люди создают различные кризисные ситуации, чтобы поставить Булгакова писать и одновременно спасают его или дают выпутаться из различных неприятностей.

Однако все их попытки вынудить Булгакова написать полный роман заканчиваются катастрофой по многим причинам. Главной из них является то, что Булгаков в душе остаётся белым офицером и общество тех лет не принимает его. Однако лучшего писателя на ближайшие триста лет нет и не предвидится, поэтому лунные человеки прилагают поистине титанические усилия для сотворения романа «Мастер и Маргарита». За одиннадцать лет работы над романом Булгакову едва ли удаётся написать две трети его объема. Поэтому принято решение «убрать» Булгакова и передать проект его третьей жене. Что она и делает в течение четверти века.

Об этом и мета-роман «Крылья Мастера/Ангел Маргариты». Роман о романе.

asanri@yandex.ru

asamura@mail.ru

Под утро Булгаков, пошатываясь и отчаянно зевая, вымелся по нужде, да так и застыл с перекошенным ртом, испытав одно из самых жутких метафизических приключение в своей жизни: навстречу ему, в свете луны, в её мраморной дымке, что бывает зимой на рассвете, по коридору, между детской и взрослой частями дома, безмолвно, как во сне, рывками двигался человек, похожий на лакея в жилетке, с потным чубчиком, как у Петра Лещенко, в канотье и с тростью, бешено крутя ею, как на променаде. Зубы его были оскалены, глаза блестели, словно у лунатика, ноги выделывали одесские кренделя в сутулом ритме чарльстона, а на руках сверкали перстни с фальшивыми бриллиантами. Не удостоив Булгакова взглядом, человек свернул к выходу, бесшумно юркнул сквозь крепко запертые двери, и был таков, оставив после себя крепкий запах окалины.

У Булгакова от ужаса зашевелились волосы. Он стремглав влетел в спальню, нырнул под тёплый бок Таси, дрожа, как осиновый лист в непогоду, и ожидая всего того, что можно было ожидать в подобном сверхъестественном эксцессе: Вия, нечисти и Панночки в гробу, да ещё помноженное на всё то, что произошло с философом Хомой Брутом, когда им попользовалась старуха, и словно холодные чужие руки схватили его за кадык.

– Ты чего?.. – пробурчала Тася, великодушно прощая его за то, что он разбудил её. – Спятил?..

– З-з-замёрз-з-з… – Булгаков, клацая зубами, как дворовая собака, свернулся охранным калачиком, оперевшись жёсткими коленками в бок жене и косясь через её плечо на дверь спальни, пока глаза сами собой не слиплись.

Но больше ничего фантасмагорического в тот день не произошло, а к вечеру Булгаков совсем успокоился, как может успокоиться тяжёлый ананкаст.

Однако.

– Это… ночной… сатанинский… дух! – зловеще выпалила Тася, когда он ей поведал о своём ночном кошмаре. – Здесь обретается! – Сверкнула она глазами, как льдинками на дне колодца.

Булгакову стало совсем плохо, натура потребовала стопки водки и солёного огурца.

– Да ты что! – опешил он, свято веря каждому её слову, забыв, однако, что живёт в этом доме гораздо дольше её. – Я раньше не замечал…

– …И всегда шлёт тебе воздушный привет, – добавила она снисходительно, щёлкнув его по носу-бульбе, мол, спросонья ещё и не то привидится, милый.

Её соболиные брови насмешливо взлетели до небес и сотворили безутешную ёлочку соболезнования для человека, который, вместо того, чтобы спать, как все нормальные люди, строчит по ночам романы.

– Иди ты к чё-ё-рту! – Булгаков подскочил, сообразив, что над ним тонко издеваются, и вспыхнул, как бутон пиона. – Саратовская Горгия! – обозвал её, мстительно, имея в виду пакостную, вонючую медузу Горгону, с которой сражаются только через зеркало из опасения повредиться умом.

Тася всегда понимала его с полуслова: Горгия так Горгия, но в случае чего, пеняй на себя, и в постели – тоже!

– Садись ужинать! – приказала она, блеснув холодным, как сталь, взглядом. – И хватит фантазировать! – имея ввиду, что эти его вечные истории, которые он так любил живописать, рано или поздно приведут к воспалению мозгов, как у Гоголя, вот уже и черти стали видеться.