Кривые зеркала

Мог ли я знать тогда, в мои беспечные десять лет, чем однажды станет моя жизнь? Я был приличным мальчиком, то есть всегда делал уроки, когда отвертеться не удавалось, и не дрался, если без драки можно было обойтись. Не потому что трусил, а потому что, независимо от исхода, моим противникам досталось бы сильнее. А мне бы отец потом долго объяснял, каким безответственным я был. О, как я ненавидел это страшное слово! Ответственность! Вся моя жизнь была пропитана ею. И ещё Долгом. Долг и Ответственность, Ответственность и Долг! Нельзя не приготовить уроки, нельзя задирать пажей, нельзя грубить лордам! Как будто я грубил! И мальчишек-пажей я никогда не задирал, а если и дрался с ними, то не чаще, чем они дрались между собой!

Жизнь под гнётом Долга страшна, скучна и бессмысленна, но другой я не знал, пока не заметил, что вокруг меня живут люди. И люди разные! Нет, я знал, что есть лорды и простолюдины, солдаты и чиновники, взрослые и дети, мужчины и женщины. Но я заметил, что один и тот же человек может быть разным сам по себе. Что я имею в виду? К примеру, какой-нибудь лорд у отца на аудиенции ведёт себя скромненько, разве что голову в плечи не втягивает, а как от него уходит, так таким важным делается, что его собственные слуги по коридорам прячутся. Или те, кто со мной разговаривать пытались. Почему пытались? А потому что у них не получалось. Вот они такие все добренькие, сладенькие, а как отойдут в сторону, лица кривят. Они не знали, что я наблюдаю за ними. А мне было интересно, какие же они на самом деле, и почему они такие. Хотел я с отцом посоветоваться, да не успел… пришлось до всего своим умом додумываться.

Думать я и впрямь научился, но нельзя сказать, чтобы сильно поумнел. В пятнадцать лет умным быть вредно для здоровья, а я тогда этого не понимал ещё. Да боги, видно, хранили, хоть и не верил я в них тогда. Не то чтобы я сейчас в них верю, просто иначе объяснить не могу, как мне удалась та авантюра. Весёлое было время, а начиналось всё довольно мрачно…

Эта ночь будто специально принарядилась к задуманному злодеянию. Тучи, что рваными полотнищами застилали дневное небо, развеялись к вечеру, обнажив звёздный узор. Вот полная луна, уныло изливающая свой бледный свет, стала затягиваться красной пеленой. Странное поведение луны сообщило мне о начале затмения, да только на сегодня у меня запланированы другие дела, весьма отличные от наблюдения ночных светил. Так же как и у тех, кто сегодня собрался навестить меня.

Кривая усмешка скользнула по лицу болезненной горечью. Я покинул маленький кабинет. Ковёр в гостиной заглушал шаги, и я безбоязненно подошёл к стене, отделявшей мои покои от коридора. Потом чуть замешкался, нашаривая картину. Наконец мне удалось чуть сдвинуть её в сторону, и тусклый луч света пронзил темноту, ворвавшись в чужие владения через потайной "глазок". Я припал к нему, и опять криво усмехнулся. Если бы усмешка помогла справиться с накатившей слабостью!

Я вернул картину на место и так же бесшумно вернулся в кабинет, откуда попал в просторную спальню. Тут я не выдержал, упал на кровать и всхлипнул, уткнувшись лицом в подушку. Но привычка держать себя в руках быстро заставила меня успокоиться. Я выпрямился и смахнул предательскую слезинку - принцы не плачут. А короли - тем более! И пусть никто не видел меня - я то был там. А что рядом никого не было - это всего лишь страшило. А страх вполне можно одолеть, если не поддаваться ему.

Я подошёл к зеркалу, пытаясь при неровном свете свечей рассмотреть своё отражение в тёмной бронзовой пластине. Зачем? Я и так себя неплохо знал. Невысокого роста, с тёмно-русыми волосами, собранными в длинный прилизанный хвост, большими серыми глазами на бледном лице, почти не знающем солнца, в просторной серой тунике и чёрных брюках на щуплой фигуре, в аккуратных чёрных же туфлях с серебряными пряжками. Да уж! Ни внушительности отца, ни благородной утончённости матери во мне не наблюдалось.

– Брось, ты ведь всё решил, - сказал я размытому отражению. - Конечно, всё случилось раньше, чем ты предполагал. Но с другой стороны, наконец-то всё кончится. Интересно, я встречу там маму? И что мне скажет папа?

От этой мысли я сразу помрачнел. Зачем было вспоминать?! Будто мне и без того грустить не о чем! Ведь и так мне разрешили короноваться в шестнадцать лет, за 3 года до совершеннолетия. И всё равно корону проворонил! Вместе с жизнью. Отец бы такого точно не допустил. Вот кто был настоящим королём! Сильным, грозным. Только взглянет сурово, и все смирненькие делаются.