Критики о Лосеве

Критики о Лосеве

ДОПОЛНЕНИЯ К МИФУ

Исторический журнал "Родина" не может жаловаться на недостаток популярности. Менее известно приложение к нему -- "Источник", в состав которого входит своеобразный "журнал в журнале" -- "Вестник Архива Президента РФ". Именно там в No4 (23) за 1996 год появилась публикация "Так истязуется и распинается истина..." А.Ф.Лосев в рецензиях ОГПУ" -- подборка документов, на наш взгляд, принципиально важная, представляющая существенный интерес не только для профессиональных историков или философов, но и для всех, кто серьезно относится к прошлому, настоящему и будущему России. Не располагая возможностью для полного воспроизведения материалов "Вестника..." (отсюда -- по необходимости большие цитаты), мы публикуем три комментария к этому сюжету.

О старом контексте

Константин Поливанов

Вероятно, Владиславу Ходасевичу принадлежит самая жесткая оценка культурной ситуации Серебряного века и ее ближайших порождений. "Можно было прославлять и Бога, и Дьявола. Разрешалось быть одержимым чем угодно: требовалась лишь полнота одержимости. Глубочайшая опустошенность оказывалась последним следствием Расплаты бывали не театральные " ("Конец Ренаты"). Можно обсуждать степень справедливости поэта, но очевидно, что духовный и нравственный релятивизм вместе с головокружительными идеологическими метаморфозами -- от марксизма к идеализму, от эстетства ли (если угодно -- "панэстетизма") к антропософии -- подготовили благодатную почву для всех вариаций "духовного одичания", когда люди, вчера еще вполне безупречные, становились стукачами или агентами органов, евразийцами или политическими террористами, перебежчиками от двуглавого орла к красному знамени, идеологами новой власти, сочинителями подлейших исторических концепций и романов или "просто" авторами массовой квазидетской литературы о счастье быть гражданами пресловутой "шестой части земного шара". Но будем справедливы и вспомним замечательные строки Тимура Кибирова, где увековечен результат "застойной" моды на "Зоргенфрея, Черубину и Пяста" -- Впрочем, надо заметить, что именно этот / старомодного чтения круг / ледяное презрение к Власти Советов / влил мне в душу...

Семь десятилетий бандитской диктатуры воспитали у нас аллергию на слово "революция". Нам часто бывало трудно понять, какую "музыку" призывал слушать Александр Блок, какую желаемую стихию могли обнаруживать в событиях 1917 года его современники и, наконец, что побуждало Осипа Мандельштама или Бориса Пастернака подыскивать нравственные оправдания происходящему. Пожалуй, сегодня многие вопросы и ответы выглядят иначе, и здесь заслуга не только нашей большей информированности или нынешней идеологической свободы. Именно в последние годы из современной практики, а не из истории, мы смогли убедиться, что фашизм и коммунизм в своем близнечном братстве, действительно, подобны партии и Ленину -- равны в ненависти к свободе и либерализму (и в политике, и в религии, и в культуре), в глубоком презрении к человеческому достоинству, к ценности отдельной человеческой жизни, в любви к серости, помпезности, безликости и однообразию. Какими парадоксальными или, напротив, закономерными путями все это вырастало из, казалось бы, многоцветной жизни рубежа веков -- тема отдельная. Здесь важнее вспомнить, что приветствовали революцию, ощущали ее нравственную неизбежность и необходимость писатели, проявлявшие либерализм как в политических взглядах, так и в искусстве, и они же -- кто позже, кто раньше -- ясно осознали, что от "стихийной" и "нравственной" революции (другой вопрос, может ли такая быть в природе; речь не о наших взглядах, а о тех, что без нас были вербализированы) очень быстро не осталось и следа. Большевистский режим ни окаком либерализме не помышлял, хотя лозунги свободы и "человеколюбия" (не в людоедском смысле) неустанно провозглашал. Вспомним выступления Блока после "Двенадцати", роман "Мы" Евгения Замятина, социал-демократа с немалым дореволюционным стажем, сатиру Маяковского -- их авторы поняли, что в результате октябрьского переворота прежний, далекий от либеральных идеалов государственный строй сменился еще более удаленным от этих идеалов.

Стоит ли удивляться, что эпатирующий публику авангардист Маяковский был посмертно запихнут в такую рамку, что стал трудноузнаваемым, что поэму "Двенадцать" изображали гимном коммунистической революции, а "Мы" не печатали, умалчивая не только о существовании романа, но и его автора.