Кристальный грот

Сейчас я старик, ведь уже когда короновали Артура, лучшая пора моей жизни осталась позади. Прошедшие с того времени годы встают передо мной более смутно и бледно, нежели те, что им предшествовали, будто жизнь моя была растущим деревом, которое покрывалось цветами и листьями для него, а теперь мне остается лишь желтеть листом до самой могилы.

Это свойственно старости — недавнее прошлое затуманено, тогда как память о делах давно прошедших ясна, а краски ярки. Даже картины моего далекого детства вновь приходят ко мне отчетливыми и живыми, обрамленные сиянием, подобно очертаниям фруктового дерева у белой стены или озаренные солнечным светом знамен на фоне затянутого грозовыми тучами неба.

Краски видятся ярче, чем они были на самом деле, в том я не сомневаюсь. Приходящие ко мне во тьме воспоминания свежи, я вижу их молодыми глазами детства, они столь далеко отстоят от меня нынешнего, что сопровождавшая их боль исчезла и они развертываются в картину того, что было когда-то, было не со мной, не с этим мешком костей, в котором жива еще память, а с другим Мерлином, молодым, свободным и легким от воздуха и весеннего ветра — как птица, по имени которой я назван.

С более поздними воспоминаниями иначе — они возвращаются, по крайней мере некоторые из них, горячие и подернутые дымкой, они освещены сполохами пламени. Ибо в пламени я их и вижу. Это одна из немногих уловок — я не могу назвать их магией — которые остались мне теперь, когда я стар и лишен почти всех своих особых, неведомых обычным людям способностей.

Я все еще способен видеть… не ясно и не под трубные звуки, как когда-то, а подобно тому, как грезит и видит картины в огне ребенок. Я все еще могу заставить пламя вспыхнуть или притухнуть, это один из простейших приемов магии, его легче всего запомнить и труднее прочих забыть. То, чего я не могу вспомнить, является мне в пламени, в алой сердцевине огня или в бесчисленных зеркалах кристаллов хрустального грота.

Самое раннее воспоминание окутано тьмой с проблесками пламени. Это не собственная моя память — но позднее вы поймете, как я все это узнал. Скорее даже не воспоминание, но как бы греза о прошлом, нечто в крови, может быть, что-то унаследованное от того, кто тогда носил еще меня в своем теле. Полагаю, такое возможно. Поэтому мне кажется верным начать с того, кто был до меня и кто появится вновь, когда меня не станет.

Вот что случилось в тот вечер. Я видел это, и рассказ мой правдив.

Было темно, да вдобавок еще и холодно, поэтому он развел маленький костер из хвороста, лениво дымивший и почти не дававший тепла. Дождь шел не переставая весь день, с ветвей у входа в пещеру все еще капало, ровная струйка влаги переливалась через край выемки, пропитывая землю и траву на лужайке. Беспокоясь, он уже несколько раз выходил из пещеры, и сейчас вновь вышел из-под нависшей скалы и направился к роще, где был привязан его конь.

С наступлением сумерек дождь прекратился, но поднялся туман, струившийся на высоте колена среди деревьев, и те стояли призраками, а пасущаяся лошадь плыла среди белизны, как лебедь. Лошадь была стара и выглядела тем более призрачно, что паслась она без единого звука: еще раньше он разорвал шарф и обрывками материи обернул удила, чтобы позвякиванье не выдавало его. Бляшки на уздечке были позолоченными, а обрывки шарфа — шелковыми, ибо он был сыном короля. Если бы его поймали, то убили бы. Ему было всего восемнадцать.