Крестьянская доля (СИ)

1.

Диким необъезженным мустангом пронеслись по России лихие девяностые. Много натворили бед, не одного обывателя сорвали они с места, раскрутили, затянули в водоворот событий, вознесли до самого неба и безжалостно швырнули оземь, не заботясь о том, что с ним будет дальше. Свобода пришла в наши города и сёла. Свобода от семейных устоев, от зарплаты, от накопленных стариками гробовых денег, от христианской либо прокоммунистической морали, от ума, от чести, от совести – от всего.

В то время жил я в небольшом городке на Средней Волге. Градообразующие заводы дышали на ладан, пытаясь хоть как-то обеспечить своих обнищавших рабочих. Как и в годы войны, опасаясь голода, власти дали людям землю – кто сколько возьмёт. Городские жители – выходцы из окрестных деревень – брали по два, по три шестисоточных участка. Ведь своя земля – это то, о чём столетиями мечтали их предки. Советская власть всегда ограничивала человека в его естественном стремлении к самостоятельности: сады давали только передовикам производства, и не более двух–трёх соток; домики – только одноэтажные, правда, можно было с мансардой; в садовых обществах существовали глупейшие запреты на разведение огородов. Так было.

Но сорная трава - она даже сквозь асфальт прорастает. И мы, новоявленные садоводы, штурмовали электрички, ломали о неподатливую землю лопаты, из досточек собирали миниатюрные дома-скворечники, тащили на наше доселе невиданное «поле чудес» всё, что плохо лежало, что было нужно и не нужно. Деньги обесценились, а потому в ходу была «жидкая валюта». Мой сосед, дядя Вася-сантехник, сделав свою работу и приняв на грудь обязательные сто граммов для сугрева, со знанием дела объяснял хозяйке квартиры:

- Мне ваша инфляция пофиг! Раньше за установку унитаза я бутылку брал, а теперь – две. И сколько там нынче ваш зелёный доллар стоит – не знаю, меня это не касаемо.

2.

Многоопытный сосед сказал, что без навоза в огороде ничего не вырастет. Но с колхозным трактористом, всю осень развозившим всем желающим пахучий коровий продукт, расплачивались только водкой. Поэтому зимой, ежемесячно отоваривая водочные талоны, я накопил наконец необходимую сумму в жидкой валюте, а весной закопал бутылки на своём участке. Так делали многие садоводы, опасаясь огородных воров.

Проходили дни и недели, но долгожданного тракторного стрёкота не было слышно под голубым весенним небом. И вот однажды рядом с моим участком остановилась грузовая машина. Мужики были из соседней татарской деревни. Ездили на шабашку - что-то строили. Старший – пожилой татарин, бригадир – был в хорошем подпитии, но я всё-таки обратился к нему:

- Скажите, вы не могли бы привезти мне навоз?

- А чем расплачиваться будешь? – с прищуром улыбнулся он.

- Ну, как обычно, цена известная. Бутылки на участке зарыты. Будет навоз – получите сполна.

Соблазн был велик, и, немного посовещавшись, мужички согласились. Мне велели садиться в кузов, и мы поехали в деревню. Дома у бригадира пожилая хозяйка накормила меня обедом, пока хозяин ходил договариваться насчёт машины. Вернулся он недовольный, молча съел полную миску щей и, к моему удивлению, завалился спать. Прогулявшись по улице, я выяснил, что навоза в деревне много – коровники завалены им, как говорится, по уши. Но председатель колхоза грозился штрафовать каждого, кто нарушит сухой закон во время посевной. И мужички, услышав мою просьбу, только разводили руками. Так и вернулся я ни с чем в дом бригадира.

Хозяйка, которую по-татарски все звали Апа, то есть старшая, сочувственно предложила мне сначала чай, а потом и кое-что покрепче. Один я пить не стал, и мы с ней опрокинули по рюмашке чистейшего домашнего самогона. Разговорились.

- Подожди немного, вот проснётся хозяин – сделает, что обещал. Как стемнеет - отвезёт тебе навоз. Упрямый он – спасу нет. И в молодости таким был.

- Вы, наверное, после войны поженились? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

- Да, в трудное время свела нас судьба. Зато – на всю жизнь. Я ведь не татарка вовсе, и даже не здешняя. Из далёкой чувашской деревни привела меня сюда судьба…

Видимо пожилой женщине хотелось выговориться перед незнакомым человеком, рассказать о своей молодости, о былом. И я услышал страшный в своей правдивой искренности рассказ, оставивший в душе моей неизгладимое впечатление.

3.

Весной 1941-го года Алёне исполнилось шестнадцать лет. Жили они в небольшой чувашской деревне неподалёку от города. Смутно, больше по рассказам родителей, вспоминала она суровое время коллективизации, когда целыми семьями отправляли на поселение в Сибирь непокорных зажиточных крестьян. Бедноте раздавали оставшееся после раскулаченных добро, но мать девчонки сказала, что нельзя наживаться на чужом горе. И сама отнесла в опустевший соседский дом принесённые мужем вещи, чтобы не брать греха на душу.