Красота

Сегодня всё утро, да и почти весь день, я писал прощальное письмо мастеру. Пытался уложить в нём всю свою «историю болезни» длиною в три года и объяснить, почему ухожу из института. Писал, как обычно, долго, но, совсем не как обычно, увлечённо, только после отправки письма вспомнив, что вообще-то не завтракал и не обедал. Приготовил себе яичницу из трёх яиц, с сыром, беконом – и остававшимися на дне пачки начос. Всё-таки голод – двигатель творчества.

После завтрака я хотел сразу выйти из дома, чтобы сходить в поликлинику и запросить мою детскую медкарту – в армию попадать сейчас точно не стоило, так что я решил не откладывать вопрос своего отвода в долгий ящик (в противном случае, можно было в него сыграть), – но перед этим всё же немного посидел над музыкой, доводя до ума наш с братом многострадальный альбом.

День стоял пасмурный, серый и, сев в автобус, я поймал себя на уже привычном желании надеть тёмные очки – такие, чтобы была видна только дорога передо мной. За окном проплыли мрачные жёлтые фасады смотрящих на Волоколамку сталинок, и на остановке «Улица Марины Расковой» я вышел. Поднявшийся ветер гонял последнюю летнюю пыль и опавшие листья, с серого сгустившегося неба угрожающе моросило, и я, подгоняемый предчувствием сильного дождя, быстрым шагом пошёл вниз по Чапаевскому переулку.

В поликлинике мне сказали, что детскую медкарту мне может выдать только терапевт. Запись только на завтра, на 16 часов. Хорошо, получил талон и вышел. Пошёл дальше по Чапаевскому переулку, мимо сквера, кончающегося травяным склоном, с которого мы в детстве съезжали на ледянках и который, как выяснилось уже намного позже, был крышей общественного туалета. В наушниках у меня играли наши с Сашей песни, уже готовые к выходу в свет. Я, хоть и придирался к каждой мелочи, но в целом был доволен результатом – песни звучали, как царившая вокруг осень, – меланхолично, синевато-серо.

Я думал пойти к Жене, своей девушке, и, пока дома никого нет, записать гитару для новой песни – но ноги понесли меня на Ходынку: мысли о прогулке по ней разливались внутри приятным теплом.

Вот я уже иду вдоль учебных полей ЦСКА – и, как иногда со мной бывает, возникло сильное желание куда-нибудь свернуть или взять напрокат самокат, лишь бы не идти по ровной, предсказуемой дуге тротуара, вдоль шумной проезжей части. Но я не поддался этому желанию, пошёл дальше и уже скоро, перейдя дорогу по переходу (светофор, каким бы стоиком я ни прикидывался перед ним и его собратьями, всё равно поторопил меня своим миганием), ступил на финишную прямую. Впереди – Ходынка, а вдоль тянется тёмно-красный, со скошенной крышей, современный жилой дом. Тут живёт Софа, думал я, идя вдоль него. Может даже, выйдет сейчас гулять со своим огромным чёрным псом, и мы встретимся. Но мне, если честно, не хотелось этой встречи. Софа, моя однокурсница, какой бы вольной птицей она ни казалась, в моём представлении принадлежала миру института, зыбкому, дрожащему, как новорождённая Земля, тесному; тому миру, который я в недавнем времени набрался решимости покинуть, и сейчас мне хотелось, чтобы он жил только в воспоминаниях.

Дом закончился, и за оранжевым шлагбаумом началась Ходынка, похожий на букву «D» отреновированный парк, угрюмый, только привыкающий к своему осеннему одиночеству. Я пошёл по главной дороге, тянущейся через весь парк, затем, у больших, стоящих на опорах и обтянутых сеткой детских лазалок свернул на извилистую, красного цвета, прорезиненную дорожку.

«Иди сюда! Я за тобой туда не пойду, – говорила женщина-прохожая своему не то сыну, не то внуку, сошедшему с дороги и теперь идущему по сухой, выжженной ещё августовским солнцем лужайке. – Я кому сказала!» Нужно ходить прямо, по специально выделенным дорожкам, никуда не сворачивая, – от дома до школы, от школы до института, от института до работы. Когда сцена воспитания осталась позади, я, немного подумав, последовал примеру ребёнка и тоже пошёл по газону.

Взбираясь по травяному холму, я почувствовал какую-то душевную, переходящую в физическую слабость. Нет, о том, чтобы ещё корячиться в тесной Жениной комнате с гитарой, пытаясь что-то записать, не могло быть и речи. Хоть это дело уже изрядно провисало в списке запланированного, я учусь не переламывать себя и говорить себе «потом» ровно до тех пор, пока не захочется «сейчас».

До выступления маши, артистки, после начала войны эмигрировавшей в Ереван, на чей концерт мы с друзьями договорились сегодня сходить, оставалось ещё где-то два часа, так что можно посидеть на траве, отдохнуть. Я взобрался на вершину холма, прошёл мимо усыпанной гравием площадки с треугольными зеркальными столбами и, чуть спустившись с другой стороны, сел на траву.