Красота на земле

— Гляди-ка, — сказал патрон, — это же американская марка? Ну да, Сантьяго, остров Куба. Да и письмо официальное, сразу видно…

— Черт возьми, — сказал Руж. — На твоем месте я бы ее пригласил.

— Думаешь?

Мужчины расположились у большой застекленной двери, которая выходила прямо на террасу и была распахнута настежь, хотя стояла только середина марта. Кроме них, в заведении никого не было. Миллике снова развернул письмо, отпечатанное на машинке, да вдобавок на бланке, что не могло не произвести впечатления.

— Все верно… Жорж-Анри Миллике, 54 года, скончался 23 февраля 27-го в больнице Сантяго де Куба…Жорж-Анри — это и вправду мой брат… — Миллике снова начал читать вслух: — Во исполнение его последней воли, если не последует на то иных ваших распоряжении, сумма в 363 доллара, за вычетом путевых расходов… Ну, и что делать, дружище Руж?

— Сколько ей лет?

— Девятнадцать.

— Славный возраст.

— Да уж, — заметил Миллике. — Но кто знает, как ее там воспитали и чего она набралась у этих негров в тропиках… Да и климат здесь…

— Она приедет в самый сезон!

— Да, но…

Он бормотал, склонив над письмом рыхлую физиономию, изрезанную морщинами, которые, на манер разлиновки в тетрадях, шли у него от подбородка через все щеки.

— Ведь о нем уже тридцать пять лет ни слуху ни духу… Я-то думал, что он уж давно на том свете…

— А вышло, что нет. Ты просто ошибся, бывает… А вот братец твой так не думал, а иначе зачем бы дал адрес консулу. Чего уж тут, брат есть брат… Не бросать же племянницу у этих американцев.

Миллике пожал плечами, обтянутыми рыжим охотничьим жилетом из грубой шерсти, надетым поверх рубахи без ворота.

— Пойми же, — сказал он, — на все про все триста шестьдесят три доллара… А вычесть еще расходы на дорогу… Сколько дорога может стоить? Долго ей до нас добираться, не знаешь?

— На марку взгляни.

— Так, три недели. Ну вот! Сам посчитай. Билет на пароход, поезд, питание, гостиница…

— Заладил. Лучше подумай, что скажут люди, когда узнают, что ты отвернулся от своей племянницы. Да и о том бедняге не забывай… Представь только, что ты на смертном одре… У тебя ни родных, ни друзей, конец близок… Дочь остается одна-одинешенька, и ни гроша денег… Ну, и о чем же ты станешь думать в такой миг, как не о родных краях и семье, даже если ты их Бог знает когда покинул? Он сказал себе: «Какое счастье, что у меня есть брат…» Быть может, он едва успел послать за консулом…

— Ну уж! — сказал Миллике. — Да он и адреса моего не знал…

Он продемонстрировал Ружу изрисованный химическим карандашом конверт.

— Ну, и что же с того? — сказал Руж. — Главное, что он умер спокойно, веря, что может на тебя положиться. А дальше как знаешь…

Миллике снова вздохнул, провел рукой по затылку, потом еще и еще.

— А что скажет моя жена?

Руж выплеснул в стакан все, что оставалось в трехсотграммовом графине, и ничего не ответил.

Его широкое красное лицо с заметно тронутыми сединой усами венчала морская фуражка с кожаным лакированным козырьком. На нем был синий свитер с высоким воротом и пуговицами на плече. Руж сидел на табурете, подавшись вперед своим приземистым, плотным, почти квадратным телом, и попыхивал трубкой, свисавшей из угла рта. Он ничего не ответил, сказав только:

— Да… — Потом снова: — Да…

Взяв трубку в левую руку, он опорожнил стакан, прищелкнул языком и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Тебе не попадался Декостер? — спросил он.

Миллике покачал головой.

— Надо бы пойти взглянуть, как он там.

Руж встал, решившись продолжить прерванный разговор:

— Консул не пишет, она хорошенькая? — Он одернул помявшуюся фуфайку и оттянул ее с одной стороны, чтобы достать кошелек. — Скажи себе, что с женой все равно ведь повздоришь, как ни крути. Тебе же не привыкать…

Руж вышел на террасу.

Миллике все еще сжимал письмо в крупной руке, покрытой рыжими волосками. Озеро отражало солнечные лучи. Голые ветви платанов тянулись друг к другу, словно потолочные балки; их тени добирались до столов, внезапно обрываясь и падая на пол. Свет с озера шел из-за окружавшей террасу стены. Миллике сделал шаг, потом другой — и остановился: что делать? Господи Боже мой, вот именно, что делать? Короткие бесцветные усики, жидкая поросль на обвислых веснушчатых щеках.

Снова шажок с правой ноги, через секунду шаг левой…

Жена рано или поздно все равно что-то пронюхает. Это он верно решил — рассказать обо всем Ружу: случись что, тот будет с ним заодно.

— Ну и пусть, будь что будет, будь что будет! Пусть приезжает… Она… — Он на мгновение замер, а потом сказал во весь голос (на сей раз о своей супруге): — Как она мне надоела! Уж лучше отделаться от нее поскорее. Розали… Эй, Розали!..

Мадам Миллике показалась на лестнице.

Весь остаток дня до соседей доносились отголоски нешуточной свары.