Красные маки

О, как я хотел вернуть Чарли!

Ребенок рождается с открытым «родничком» на макушке. В него свободно струится твоя мерцающая, расплавленная любовь, которая со временем неспешно затягивает отверстие подобием кости. Но в первые недели жизни младенца тебя опьяняет необыкновенный аромат его головки. Стойкое химическое соединение. Дар райских садов. Ты надышаться им не можешь и наслаждаешься, лишь баюкая дитя на руках.

После первого года жизни ребенка его аромат слабеет, но полностью не выветривается. И ты продолжаешь обнимать дитя крепко. Каждый раз, подхватывая дочку на руки, ты вдыхаешь запах ее волос, лишь бы еще раз уловить это дуновение свыше. И так продолжается, когда ей исполнилось шесть лет. Даже одиннадцать. И хотя в возрасте между двенадцатью и пятнадцатью дочь отталкивает твои родительские объятия, но все-таки она ищет твоей поддержки в минуты усталости, обид, огорчений. Потом, когда ей будет семнадцать, может показаться, что она вновь потянется к тебе, находя в твоем обществе отдых, не страшась ласки. И ты вновь чувствуешь этот запах. Этот заботливо хранимый в ее головке аромат застывшей любви. Он и поныне там.

Там он и в октябрьский день, с вихрем поднятых ветром золотых листьев, когда ты, обняв дочь, целуешь ее на прощание и она уходит навстречу собственной жизни.

Но как я хотел, чтобы она вернулась. Моя Чарли. Пусть хотя бы на две минуты. Лишь бы успеть обнять ее, вдохнуть запах волос и удостовериться, что у нее все в порядке. Но я не мог. Не мог, потому что ее держали в вонючей тайской тюрьме. И от этого мне хотелось выть, как собаке.

Когда Шейла позвонила мне и сказала, что Чарли нашлась в каком-то Чиангмае, я корпел над сборкой платяного шкафа. Мебельный набор состоял из доброй сотни деталей, не считая винтиков, маленького тюбика с клеем и схемы на китайском в придачу. Ни инструкций, ни чертежей – просто рисунки и стрелы, как у лучников при Азенкуре. Я ничего не мог сообразить.

– Ты слушаешь? – спросила Шейла.

– А что я, по-твоему, делаю? – Я слушал. Я держал в руках схему с картинками, клей, дощечки Р и Q, а телефонную трубку прижимал к плечу подбородком. Я слушал.

Тогда и Шейла надолго замолчала, а на меня накатил такой мрак, такая злость и тоска, что я швырнул детали Р и Q обратно в коробку и запустил в стену тюбиком с клеем.

– Что у тебя там? – полюбопытствовала Шейла.

– Телефон уронил.

– Заедешь?

Я совсем не хотел заезжать к ней, видеть ее. Последние три месяца мне это удавалось.

– Да. – Мне показалось, что на другом конце линии она всхлипнула. – По крайней мере, – сказал я, – Чарли жива.

Мы встретились, и это было ужасно. Просто ужасно. После того как мы поговорили о Чарли и о том, что можно предпринять, нам уже нечего было сказать друг другу, и некоторое время Шейла тяжело вздыхала. Я был совершенно подавлен.

Я взглянул на часы: мне надо было успеть в «Клипер» к восьми. В «Клипере» по вечерам собираются «знатоки», а я член команды.

– Мог бы так не спешить, – сказала Шейла, поднимаясь.

– Да как-то нет никакого желания встречаться с твоим как его?

Я знаю имя этого нахала, но делаю вид, что не знаю. В действительности же меня не заботит; встречу я его или нет.

– Он ко мне не заходит, Дэнни. Я говорила тебе, что не разрешаю ему сюда являться.

– Прекрасно, – сказал я, – но я должен идти. Завтра утром позвоню тому парню из МИДа, потом поговорим.

Я провел усами по ее розовой щеке, и она снова вздохнула.

– Чиангмай?

Мне стало легче, едва я добрался до «Клипера».

После первого раунда викторины устраивается короткая передышка. Это досадная потеря времени: двадцать минут болтовни. Нужно отметить, что наша команда – хотя мы играем вместе уже несколько лет – не сложилась, строго говоря, в настоящую «боевую дружину».

В команде должно быть трое-четверо игроков, и наша подбиралась на скорую руку в самом начале всей этой затеи.