Край земли

Недавно я с удивлением узнал, что взрослым практически не снятся сны. Я счел это странным и сперва не поверил. Я-то каждую ночь их вижу, цветные, яркие, реалистичные. Откуда они берутся, эти видения? Заложен ли в них скрытый смысл, или они случайны, как едва уловимый аромат, принесенный дуновением ветерка — был и растворился? Но даже если случайны, как удивительно органичны и последовательны они бывают порой!

Как раз на днях мне приснился один из них. Сколько он продолжался — Бог его ведает, время во сне течет по-иному, оно сжато и разделено на краткие отрезки значимых событий, но проснувшись, я почувствовал, что могу в точности воспроизвести всю приключившуюся во сне историю. Вот как это было…

Кажется, все началось с темной комнаты с высокими потолками в старинном особняке, который располагался где-то в Корнуолле, на отшибе, вдали от городов и деревень. Здание из крупного скального камня, когда-то, может быть, и более светлое, но за века почерневшее от дождей и увитое плющом, мрачной громадой возвышалось на крутом утесе, словно гнездо орла, и на многие мили вокруг не было ни единого проблеска огня, кроме тусклого света его высоких, но узких окон.

Это был девичий пансион, не то школа, не то монастырь. Место, в котором было страшно оказаться. Трясина, затягивающая в свою беспросветную глубь, тюрьма для юных душ, спрятанных от мира, его бед и радостей.

Во сне трудно определить собственное <Я>. Иногда ты бродишь по улицам и галереям, наблюдая все собственными глазами, иногда напротив, со стороны взираешь на собственный образ, а иногда вообще отсутствуешь, как действующее лицо, и блуждаешь по лабиринтам видений, как безвольный свидетель, лишенный ощущения себя. В точности так было и в этот раз.

Тьма постепенно начала рассеиваться. Нет-нет, не просветлевать, а именно рассеиваться, и из-под ее черного драпа выступили мрачные контуры большого резного шкафа, овал какого-то старинного портрета с ехидным и злобным лицом, а также резкая, контрастная лунная тень оконной решетки. Из-под одеяла (это была спальня) послышались чьи-то приглушенные всхлипывания. В комнате оказалось еще несколько кроватей, и одна из их хозяек перевернулась на другой бок, проворчав какую-то грубость в адрес новоприбывшей воспитанницы…

Утром старая сухощавая женщина разбудила девочек, приказала одеваться и следовать за ней. Какие-то утренние процедуры, гигиена, построение в темном коридоре со скрипучим деревянным полом… Новоприбывшим объясняли распорядок казармы и нахваливали высокий уровень образования, который этот интернат давал своим пленницам.

Прогулка была краткой из-за плохой погоды, но в таком месте, кажется, иной погоды быть и не могло. Штормило. Волны яростно бились о скалы, насыщая и без того промозглый и ледяной воздух солеными брызгами. Где-то надрывались испуганные птицы. Осенняя листва облетала с деревьев и бесконечной стаей проносилась мимо воспитанниц и их наставниц, укутанных в пальто, какие носили лет двести тому назад. Ураган трепал полы их шляпок, привязанных лентами. Все были одеты в темно-серое, по-приютски…

И снова вечер. Поздний, пробило одиннадцать. Было ли это в тот же день, или неделю спустя — я не знаю. Известно лишь то, что к этому времени девочка освоилась со своим новым положением и больше не плакала. Она просто лежала на кровати и смотрела в потолок, пытаясь разобрать очертания всевозможных фей и амуров, когда-то украшавших высокие своды, а ныне замазанных, чтобы не попадались на глаза благопристойным отроковицам и не вредили их воспитанию.

Мистический страх, овладевший ее душой в первые дни, теперь постепенно уходил, теснимый детским любопытством. Ей хотелось наконец узнать, что в этом громоздком шкафу, чей это портрет, откуда всю ночь доносятся слабые отзвуки речи и хохота, хотелось открыть в этом мрачном замке как можно больше дверей. Но страх был все еще силен и удерживал ее под одеялом, словно зверька в норе, вздрагивающего при всяком шорохе и сжимающегося в комочек от жуткого завывания ветра в отдушинах и колебания теней на стене.

Снова минул какой-то отрезок времени, и вот я уже вижу, как она украдкой покидает комнату и выбирается в коридор, освещенный редкими лампами. Стены отделаны темной дубовой доской, с развешанных на них портретов смотрят строгие карикатурные лица.

Бесконечная череда коридоров, лестниц, поворотов, дверей. Исследовать этот Корнуольский Тауэр оказывается одновременно жутко и любопытно. За одной из дверей обнаруживается комната наставника по… Я не помню, чему обучал их этот человек. Hо комната пуста. Она освещена чуть ярче коридора. На тумбе стоит стеклянный графин и модель парусника, борта которого усеяны пушечными портами. Пахнет табаком. Высоко на стене подвешена шпага в черных ножнах. Колеблется пламя свечей на узорчатом подсвечнике. В камине трещат дрова и завывает вездесущий ветер…