Костёр чужих желаний (СИ)

Только в последнюю минуту Арха сообразила, что кроме новеньких, ещё тонко пахнущих мокрой бумагой, блокнотов ей просто необходимы отдельные чистые листы. Зачем они могут пригодиться, да ещё и в первый день учёбы, вопрос отдельный. Нужны и все.

Одна беда — папка с листами в сумку, и без того напоминающую пузо перекормленного кота, лезть отказывалась. Но ведунья с упрямством, достойным гораздо более полезного применения, настаивала. Девушка, закусив от усердия губу, поднажала, чувствуя, как вещи поддаются. И так необходимая сейчас щель между анатомическим атласом и теми самыми блокнотами становится шире.

— Ну, давай же! — попыталась убедить папку ведунья, сдув с носа упавшую прядь. — Совсем чуть-чуть…

Действительно, понадобилось немного. Но не для того чтобы запихнуть листы. А для того чтобы в недрах сумки что-то издало негромкий, но крайне неприличный звук. И пальцам Архи вдруг стало мокро.

Девушка медленно, не веря в подлость случившегося, вытянула руку наружу. И горестно вздохнула, рассматривая собственную, перепачканную чернилами, ладонь. Причины для вздохов имелись крайне веские. Руку теперь придётся отмывать. И, конечно, до конца она так и не отмоется. Чернила были дорогими, из тех, что продают по серебряному полуимпериалу за бутылку. И под ногтями останется чернота, от которой избавиться невозможно. Придётся обстригать ногти до мяса. И подушечки пальцев ещё неделю будут болезненными и чувствительными.

— Арха! Долго тебя ждать? Опоздаем!

— Иду! — проорала ведунья в ответ, сунув ладонь под кран и оттирая кожу жёсткой мочалкой.

Напор воды оказался слишком сильным и, неловко повернувшись, лекарка окатила себе весь подол.

— Тьма! — выругалась она, чувствуя, как слезы горячо и горько давят на глаза изнутри.

— Арха!

— Да иду я!

Девушка оттянула подол в сторону, держа испачканную руку на излёте. Мокрое, расползающееся как клякса пятно, никуда исчезать не собиралось. А времени на переодевание уже не оставалось совершено. Но и идти в таком виде было невозможно.

Жизнь кончилась окончательно и бесповоротно.

Поэтому ведунья просто села на бортик ванны, схлюпывая закапавшие частым дождиком слезы. Залитые чернилами, напрочь испорченные вещи она доставала по одной, зачем-то пристально рассматривая каждую и только потом швыряя на пол.

Дверь распахнулась наотмашь, как будто её хотели содрать с петель. Появившийся на пороге красавец в чёрной форме личной гвардии Его Императорского Величества, удручённо покачал головой, рассматривая нечёсаный затылок ведуньи. И нервно поправил собственную белокурую шевелюру, вьющуюся картинными локонами.

— Арха! Ты чем тут занимаешься?

— Реву, — честно ответила она и хлюпнула носом особенно жалостливо.

— А на этот раз что стряслось? — Адин присел перед ней на корточки, пытаясь заглянуть снизу вверх в лицо девушке.

Лекарка косо глянула на ивтора и отвернулась. Ну, вот почему одним и глаза, цвета волны, насквозь подсвеченной солнцем, и безупречная кожа, и длиннющие ресницы, а другим чёрная физиономия и уши лопухами?

— Я никуда не пойду, — несколько гундосо из-за забивших нос слез, пробубнила Арха, демонстрируя гвардейцу одновременно мокрый подол и испачканный блокнот.

— Долго вас ждать? Там лошади скоро загорать разлягутся прямо на мостовой! — рявкнули из комнаты раздражённо.

И в дверном проёме нарисовался ещё один красавец в гвардейской форме. Этот тоже был блондином, но на свой манер. Если у Адина кудри отливали снежной белизной, то высокий, собранный на затылке «хвост» ифовета поблёскивал чистым золотом. А вот на лицо его особям женского пола смотреть не рекомендовалось в принципе. Потому что у любой из них, при виде его мальчишеской улыбки под тонкими усиками, появлялось лишь одно желание — бежать за ним с тапочками в зубах на край света.

— У нас нервы и истерика на почве первого дня в университете, — обернувшись через плечо, сообщил ивтор.