Кошмар

Дерек Мозби, никчемный ты сукин сын. Плохой, плохой мальчик. Но теперь все кончено. Навсегда Раделл ушла из твоей жизни.

Самолет, подлетая к аэропорту, завалился на крыло, открывая Дереку Мозби квадраты полей, припорошенные снежком, лесополосы с облетевшей листвой, серую ленту автострады 1-95, ведущую в Ричмонд и дальше, к пригородному дому Дерека. Он знал, что поступил правильно, порвав с Раделл, но никакой радости не испытывал, наоборот, в голове звучал полузабытый голос отца:

«Ты плохой мальчик, Дерек, плохой мальчик, пользовался шпаргалкой на контрольной по математике, плохой мальчик, забыл про день рождения матери, плохой, плохой, ПЛОХОЙ…» Брюзжание отца заглушало сладенький голосок стюардессы, которая просила пассажиров пристегнуть ремни.

Суббота катилась к вечеру. Днем раньше он позвонил Джесс из Нью-Йорка, чтобы сказать, что сокращает деловую поездку и возвращается домой. Толика правды в его словах была, но не более того.

Он планировал провести еще две ночи с Раделл, показать ей Большое Яблоко (Раделл никогда не была в Нью-Йорке, и он собирался выпить с ней по коктейлю в Дубовом зале гостиницы «Плаза» и пообедать в «Максиме»), но обернулось все по-другому. Раделл настроилась на свадьбу. Чем серьезнее говорила она об их совместном будущем, тем больше он думал о семье. А когда в самом разгаре любовных утех Раделл спросила: «Так когда ты собираешься сказать жене, что мы любим друг друга?» — он почувствовал, словно ему между ног плеснули ледяной водой.

Любил он Раделл? Упаси Бог. Да, испытывал сексуальное влечение, но с чего она взяла, что мимолетная связь должна перейти во что-то постоянное? Если он иной раз и заваливал на диван свою рыжеволосую медсестру, это не означало, что следующими шагами должны стать его развод и их свадьба. Ему хотелось лишь отвлечься от своих проблем — дети, возраст (в феврале будет сорок три), пристрастие Джесс к коктейлям с бренди, — но не кардинально менять свою жизнь.

В конце концов, он — отец. Развестись он мог, когда дети вырастут и начнут самостоятельную жизнь, но не раньше. Его отец, который всегда находил повод в чем-то упрекнуть сына, снялся с якоря, когда Дереку едва исполнилось девять лет. Даже теперь Дерек иной раз страдал от неуверенности в себе и одиночества, совсем как в девять лет. Бреннер, психоаналитик, который практиковал в соседнем кабинете, объяснил, чем это вызвано: ребенок, оставшийся внутри него, кричит, требуя еды и внимания. Именно в таком состоянии Дерек убедил себя (и ошибся), что сможет найти умиротворенность, блаженство и вечные оргазмы между ног Раделл. К черту такие мысли — да, он не знал, как стать отцом для самого себя, но уж своих детей окружал должной заботой.

Подозревала ли Джесс? Вероятно, во всяком случае — на трезвую голову. Дети? Нет, никогда. Блейр только-только исполнилось тринадцать, все ее время занимали наряды, поп-звезды и макияж Мадонны. Пятнадцатилетний Вуди, звезда школьной бейсбольной команды, вообще отличался пуританскими взглядами. Дерек как-то услышал, как он резко оборвал продавца газетного киоска, когда тот попытался всучить ему «Плейбой».

Нет, дети у него хорошие, может, излишне наивные, дети, которые помнили не только его и Джесс дни рождения, но и Дни отца[1] и матери.[2] Старомодные дети. Уважающие семейные ценности.

И они заслужили лучшего отца, чем ты, Дерек Мозби.

Он послал звучащий в голове голос отца на хер и подавил желание сунуть визитку симпатичной стюардессе, пожелавшей ему счастливого пути, когда он выходил из самолета.

Домой он ехал медленно, помня об обледеневшем асфальте и почти лысых покрышках передних колес «крайслера». Не хотелось попадать в аварию у самого дома.

Присыпанный снегом двухэтажный кирпичный особняк словно уменьшился в размерах, напоминая старушку вдову в шубе из горностая. Он открыл дверь своим ключом, неприятно удивился тому, что его никто не встречает. Однако еще в прихожей в нос ему ударил запах готовки, от которого настроение его сразу улучшилось. Он словно перенесся в первые годы их совместной жизни с Джесс.

Какое же это счастье — дом, семья! Только ради этого и нужно жить.

Он уже хотел позвать жену, детей, но что-то (чувство вины, страх?) заглушило крик столь же эффективно, как и ладонь, прижатая ко рту. Ужас обратил его в статую. Ведь еще не поздно, подумал он, обратить вспять события последних двадцати четырех часов. Тихонько выйти из дома, поехать в аэропорт, ближайшим рейсом улететь в Нью-Йорк в надежде, что Раделл решит провести два дня в городе, гостиница-то оплачена, что она поймет его колебания и вновь откроет ему свои объятия. Но тогда он никогда, никогда больше не войдет в этот дом, не насладится ароматами готовящегося обеда, не ощутит доброжелательной семейной атмосферы.

Дерек глубоко вдохнул. Оцепенение, слава Богу, спало. На мгновение ему показалось, что внутри у него что-то оборвалось, возможно — сердце. Но теперь оно ровно билось в положенном ему месте.